Псков, Юрьев, Валк, Рига

Продолжение статьи "Латвия в жизни Каллистрата Жакова",
автор Светлана Ковальчук, г. Рига.

Все нарушилось в жизни Жакова на рубеже 1916–1917 гг. – молодая особа Алида Каролина Приеде вошла в его жизнь. Бурные перемены принес и 1917 год: отречение от престола Николая Второго, Февральская революция, крутые перемены в политической жизни России в октябре того же года, гражданская война, наконец, закрытие Психоневрологического института.

В конце мая 1917 года Жаков выехал, как он сам предполагал, на недолгое время в Лифляндию (Видземе) для личного знакомства с родителями его новой избранницы. И, как оказалось, навсегда покинул Петербург, безвозвратно утратил Родину. Семья Приеде пришла в негодование, узрев воочию объект страстного увлечения дочери: отец Алиды и бородатый петербургский профессор Жаков были примерно одного возраста. Окончательный разрыв отношений Алиды Приеде и Жакова с ее родителями был неминуем.

Скитание по городам ожидало Каллистрата Фалалеевича и Алиду: Псков, Юрьев, Валк, Рига – вот наиболее крупные пункты их географических перемещений с лета 1917 до глубокой осени 1921 года, когда он окончательно поселился в Риге. Его дар писателя, философа, темпераментного преподавателя оказались почти невостребованными. Жалкий быт, почти нищенское существование, боль и угрызения совести за оставленную в Петрограде семью, неспособность устроить отношения с молодой супругой, тяжелая и неизлечимая болезнь только омрачали картину на протяжении последующих девяти лет.

Страницы жизни псковского периода подробно описал некогда псковский учитель математики Эмилий Иванович Гросвальд, ставший преданным другом Жакова. Согласно данным сообщенным им данным, с декабря 1917 до середины июня 1919 года проживал в Пскове. С конца января 1918 года читал для узкого круга лекции, читал при немецкой оккупации Пскова, при большевиках, при Северо-западном правительстве армии генерала Н.Н.Юденича. В этом городе в 1918 году родилась первая дочь Алиды и Каллистрата Фалалеевича – Райда.

Гросвальд вспоминал: «В обобщающей силе лимитизма мне очень скоро пришлось убедиться на лекциях профессора по высшей математике, которые он начал читать в конце января 1918 года. Аудитория состояла из гимназисток V и VI класса Псковской Мариинской Женской гимназии, одного юриста, моей жены и меня. Лично для меня эти лекции были откровением. Вопросы, которые в течении 20 лет слишком меня занимали по математике, которые возникли у меня еще в период студенчества и за разрешением которых я напрасно обращался к профессорам математики, стали мне понятными в освещении лимитизма с точки зрения существа уже после первых лекций. Но меня больше всего поразил факт, что гимназистки, которые обычно хромают по математике, стали понимать профессора Жакова, да еще по предмету высшей математики. (…) Профессор Жаков подобно Прометею, похитившему с неба священный огонь в соломинке и перенесшего его на Землю, низвел высшую математику с недосягаемых высот в понимании юниц. (…) Во время оккупации Пскова немцами, большевиками, а затем войсками северо-западного правительства, профессор Жаков только изредка выступал публично. У нас образовался в Псковском коммерческом училище интимный кружок слушателей, где профессор читал обычно одну лекцию в неделю. Все это произошло в промежуток времени от 24-го февраля 1918 года – момента вступления во Псков немцев и до середины июля 1919 – времени переезда профессора из Пскова, занятого северо-западным правительством, в Юрьев (Тарту) в Эстонию».

См. также: "Псковская страница жизни философа К.Ф.Жакова" (М.Маркова).

С середины лета 1919 года – начался т.н. Юрьевский (Тартуский) период Жакова. Он в течение двух учебных семестров читал лекции по логике и гносеологии на историко-философском факультете университета11. Гросвальд последовал за Жаковым в Юрьевский университет, посещая лекции и воскресные философские штудии. Но к исходу учебного года последовали неурядицы с университетским руководством в Юрьеве. Жаков уехал в Ригу в надежде получить профессору в Высшей школе Латвии (так первоначально именовался Латвийский университет).

16 июля 1920 года обрело для Каллистрата Фалалеевича смысл даты провала. В тот день в 41-й аудитории в Высшей школе Латвии была прочитана пробная лекция. Увы, лекция не произвела должного впечатления. Напротив! Вскоре после жаковского публичного выступления профессор Пауль Дале – известный религиозный мыслитель, психолог, доверительно сообщил Э.Гросвальду причину холодного молчания со стороны латвийцев. Темпераментно прочитанная лекция показалась латвийским коллегам только лишь апологией идей лимитивной философии, дала повод воспринять нашего героя скорее как дилетанта, оригинала и чудака, а не профессионала на поприще философии. Декан лингвистико-философского факультета профессор Ян (Иван) Эндзелин высказался недружелюбно против проф. Жакова в том смысле, что «он скорее проповедник, нежели ученый».

Только в сентябре руководство факультета официально сообщило Жакову об отказе ему в профессуре без указания конкретных причин. «Высшая школа Латвии, лингвистико-философский факультет, 17 сентября 1920 года, #152. Господину Жакову. В ответ на Ваше ходатайство о предоставлении Вам профессуры философии в университете Латвии от 22 июня 1920 года Лингвистико-философский факультет онаго университета имеет честь сообщить Вам, что факультет в своем заседании 2 сентября 1920 года, рассмотрев Ваше ходатайство не нашел возможным его уважить. Временный декан И.Эндзелин»12.


(Кстати, машинописный текст этой лекции хранится в рижском архиве философа и напечатан в посмертном рижском сборнике - К.Ф.Жаков. Лимитизм. Единство наук, философий и религий. Рига, 1929. Оригинальных рукописей лекции не сохранилось. Но как следует из архивной записки Э.Гросвальда, план пробной жаковской лекции был записан им 16 июля 1920 года в 41-й аудитории. Два года спустя текст лекции был реконструирован Гросвальдом и молодым поклонником философии лимитизма Степаном Леонтьевичем Высоколяном. Думается, текст лекции был просмотрен Жаковым. Но в окончательном варианте пробная жаковская лекция была отредактирована Э.Гросвальдом при подготовке сборника работ любимого учителя 24 мая 1926 года).

Что же в философских воззрениях Жакова вызывало известное недоверие, настороженность вначале со стороны руководства университетов в Эстонии и Латвии? Да, можно задавать нескончаемые вопросы: почему Жаков не был принят в университет в Риге. Не последнюю роль, возможно, сыграла неизлечимая болезнь, но и неспособность вживаться в новые жизненные условия, изменяться и приспосабливаться, вливаться в новую научную среду.

Увы, Латвия, Эстония не стали для Жакова теми странами, из которых его имя вернулось в Россию в конце 80-х годов 20 века, как открытие, как научный, философский брэнд. Как возвратилось в Россию имя Питирима Александровича Сорокина – уроженца Вологодского края, помощника Жакова по разным экспедициям, печатавшего, к слову сказать, в Риге до 1914 года «пятикопеечные» брошюры по социологии. Имя Сорокина возвратилось на родину как имя профессора Гарвардского университета, как классика американской социологии. Как вернулось имя Льва Платоновича Карсавина, ставшего классиком литовской философской мысли. И здесь скрыта, как мне думается, не только вина эстонской и латвийской научной общественности, но и проблема самого Жакова, не сумевшего принять безвозвратную потерю своего славного петербургского прошлого.