Каллистрат Жаков рассказ ПИЛЬВАНЬ (1906)

в 1896 году

источник: Очерки о жизни рабочих и крестьян на Севере,
автор Каллистрат Жаков, С.-Петербургъ, Издание М.В.Пирожкова, 1906.


Книга 1906 года, стр. 6—32.

В (рассказе) „Пильвань" пытался я изобразить простую патриархальную, далекую от культурных центров жизнь зырянина-земледельца с его наивным миросозерцанием, бесхитростной моралью, с его органической близостью к матери-природе.

К. Жаков, 1906 г. Апреля, 12 числа.

I
В Ипатьдоре жил Пильвань.

Что за Ипатьдор и кто такой Пильвань? Деревня недалеко от речки Пожöг, вливающей свои воды в желтую Вычегду — это Ипатьдор. Сосновые избушки в ней построены без всякого порядка. Одна изба глядит на восток окнами, а другая на север, иная на юг или на запад. Если бросить мячик от первой избушки деревни сильною рукою, то он долетит до средины и покатит еще далее. Среди озими, очень близко от мшистых домиков строится белая деревянная церковь. Скоро Ипатьдор будет селом.

Вокруг него вечно шумит еловый лес, а за ним сумрачный бор, и много чудес в этом бору, но они известны только жителям этого мирного уголка. Единственной узенькой дорожкой можно пройти из Ипатьдора в деревню Проньдор, в семи верстах за сосновым лесом, а по другую сторону в деревню Шилу в двадцати верстах. И больше нет ничего кругом, кроме красоты севера — дремучего леса, которому конца никто не знает, кроме старых охотников, да и те более гадают, чем дают ясные ответы на вопросы.

Близко, очень близко от села, в час можно дойти, речка Пожöг протекает, узкая, темная, быстротекучая, течет среди деревьев, постоянно шепчущихся и вечно качающих своими вершинами, как бы удивленных какими-то тайными сказаньями. Дикие утки плавают по хрустальной реке в весеннее время и гагары порой несутся над нею куда-то над темным бором.


Сыктывкар—Ипатьдор - 100км.

Таков Ипатьдор, и в нем-то жил староста Пильвань.

Дом его был среди села близ церкви. Он был выше и пространнее других избушек. Кругом были амбары и сараи, где все лежало в порядке и на своем месте. Зимой, после долгой темной ночи, как только, бывало, синий свет забрезжит сквозь замерзшие окна ипатьдорцев, а на востоке за лесом заискрятся первые бледные, золотистые лучи утренней зари, — первый огонь мелькнет в избе Пильваня, и немного только спустя, как бисером покроет, зажгутся приватные огоньки во всех избах Ипатьдора.

Но вот восток светлеет, — синей струйкой дым взовьется из трубы дома Пильваня, потом немного спустя из других домов... и дым взовьется синей струйкой, а выше пурпурным веером, а затем румяным облачком далеко, далеко к холодным звездам отдаленного неба...


"Места Пожегодские", акварель (35х45). Художник Александр Доронин.

Вскоре скрип шагов раздастся по деревне в ранний час, в морозное утро. Это идет староста к знакомому черноволосому колдуну, позвать его съездить за сеном; он подойдет к его избе, "тарк, тарк" ударит палкой в замерзшее окно. "Сейчас", ответит голос изнутри. И обратно идет Пильвань, вот видна его могучая фигура в овечьем полушубке, у него на голове ушан (оленья шапка закрывает уши). Приходит в дом, Во дворе начинает налаживать дровни, потом зайдет в жилые комнаты, всех детей разбудит. Скажет: "диво, как вы можете долго спать, как будете жить на свете, не знаю, кто за вас будет работать". Дети быстро встают после этих слов, и берутся сейчас за работу, кто доит коров, кто сено припасает, кто таскает дрова, иной на дворе снег метет.

Уж светло. Солнце прекрасное, огромное, румяное, все озаряющее, взошло из-за леса, за речкою Пожöг-ю. Пильвань на крыльце. Его большая рыжая борода освещена солнцем, его серые глаза сияют бодростью, из под ушана спускаются рыжеватые длинные волосы. Лицо у него серьезное, но добродушное. Он ведет разговор с мужиком Макар-Прöнь, с мужиком неудалым, который больше живет в пастухах; последний просит у него денег взаймы.

— Пронь, ведь не заплатишь?

— Заплачу, как не платить, можно ли это, — уверяет неудалый Макар-Пронь, почесывая за ухом.

Тут баба приходит вдова соседка, муки просит у Пильвань.

— Матрена, ведь выругаешь за муку-то?

— Нет, Иван Филипьевич, я ведь раньше не то, чтобы бранила, а сказала, что платить нечем, знаешь, вдовье дело... — У Матрены показались слезы.

— Ладно, дам, — сказал староста Пильвань — Он знал, что пастух Пронь ему не заплатит, а Матрена обругает его, если он напомнит о долге, но также он знал, что нужно дать, что никто больше не даст по деревне.

Солнце уж высоко поднялось по бедно голубому небу. Мороз трещал и в деревне, и в лесу. Мужики Ипатьдора разбрелись все по работам.

Колдун Максим-Заика уже складывал сено за речкой Пожöг-ю, а рыжий Федор поехал за дровами с раннего утра; он рубил в лесу, по пояс в снегу, сухие, звонкие конды (сосны), пугая пестрого дятла, который одиноко, стучал и прыгал по дереву, доставая червей; робкие зайцы испугались от ударов Федора и в кусты побежали, белые куропатки и черные тетерева-тары с шумом вылетали из чащи и куда-то скрылись за соседним холмом.

Искусный охотник, Йол Ондрей, ставил силки в ельнике для зайцев, соболей и горностаев, тщательно выследив их следы.

Бабы Ипатьдора, кончив утреннее хозяйство, шли с прялками одна к другой, посудить о соседях, и в особенности о соседках, рассказать сны и приматы.

Был уж полдень над Ипатьдором. Вечно движущееся солнце сияло вдоль улицы села. Огромный Пильвань в полушубке шел по направлению избы Сень-Вань: он узнал от Макара-Пронь, что резчик приехал поздно ночью вчера и остановился у Сень-Вань. С ним надо было познакомиться и переговорить ему, как церковному старосте.

"Какой день опять Небесный Отец нам дал, и весело людям", так думал Пильвань, приближаясь к старому крыльцу старой избы Сень-Вань в конце деревни, откуда два шага и сосны дремучие, чуть-чуть вилась дорога между ними в деревню Проньдор.

Стряхнувши снег с огромных валенок и погладив бороду, вынувши оттуда ледяные сосульки, перешагнул он через порог в просторные сени, а оттуда в теплую избу. Он увидал хозяина, высокого мужика с черной, постоянно трясущейся головою, стоящего посреди комнаты, а рядом с ним другого, чрезвычайно низкого ростом человека, но тоже страшного на вид, с темными, длинными волосами. Последний был босой, и ясно было, что у него не по пяти, а по шести пальцев на ногах. Это был Тимка-нищий, всегда бродивший из деревни в деревню. Он мыл и парил в банях больных детей, читал там молитвы над ними и заговоры; положив ребенка поперек на колени, отплевывался от сатаны и горячей водой выгонял все болезни.

Его большая голова наводила ужас, а маленькие глаза и волосатое лицо при его двенадцати пальцах на ногах напоминало медведя. Его мать — баба из деревни Сейты — ушла в лес и заблудилась, она набрела на медведя; тот ввел ее в берлогу и стал с ней жить, днем она выходила из берлоги, собирала ягоды, грибы и питалась этим, а ночи проводила с медведем. Последний ласкал ее, издавая низкие гортанные и носовые звуки (мура-мара, мура-мара). Через некоторое время баба забеременела и принесла Тимку, а с медведем случилось несчастье: раз он хотел увести корову из лесного хлева, поднял ее на передних лапах на крышу (двери хлева были заперты) и ушибся; кровью истек бедный медведь и умер на берегу молчаливо текущей реки, вздыхая (как говорит народ) о красивой бабе из Сейты. Такого происхождение был Тимка. Не менее замечателен был строптивый, ужасный Сень-Вань с трясущейся головою. Стоит сказать одно слово, неприятное для него, он сейчас схватит обидчика, возьмет его на руки и, вытащив на крыльцо, выбросит на снег, сказав — "там сиди".

И это бывало не раз. Когда, бывало, вечерней порой соберутся у него молодые ребята и девушки Ипатьдора (последние с прялками) вместе коротать зимний вечер при тусклой лучине, и кто-нибудь при этом из молодых людей неосторожно что-нибудь скажет о старшей дочери Сень-Вань — Василисе, тогда черный хозяин спустится с полатей, где он, кряхтя лежал, и схватит несчастного и выведет на мороз и, нагнувши его к сугробам, завалившим крыльцо, и втиснувши в снег, действительно скажет — "там сиди".

Не любил Сень-Вань старосту Ипатьдора, и Пильвань его не жаловал.

И нынче исподлобья взглянул хозяин дома на неожиданного гостя, когда тот вошел в избу: он боялся, и основательно, что Пильвань переманит резчика с его квартиры куда-нибудь к себе (у богатого найдется место), поэтому заранее уже говорил Фалалею, что староста де у них мошенник, каких больше и нет ни по реке Вычегде, ни по речке Пожöг, мошенник, и плут, и скряга, негодный человек, а что касается до избы Сень-Вань, то лучше его квартиры нет в селе, нигде не умеют так печь теплые пироги и вкусные шаньги, как его жена, и дочь Василиса, мастерица печь пряники, лучшие и красивейшие, чем в городе. "Да что говорить! Спроси хоть кого в селе, все скажут в один голос — нигде так не удобно, как в просторной избе Сень-Вань".

Такие речи высказывали Сень-Вань и его жена, уяснявшие все приезжему Фалалею.

Не до Сень-Вань было старосте, и он прошел молча между ним и Тимкой, и вошел в комнату, где остановился резчик со своей женой Устиньей и с сыном Елеазаром, шестилетним мальчиком. За самоваром сидел резчик со своим семейством.

— Я здешний староста, Пильвань.

— Милости просим, — отвечает резчик: — чаю с нами кушать.

— Я выпью чашку для знакомства.

Сели, погладили бороды, друг на друга поглядели резчик и староста, подули на чашки с горячим чаем, глотнули раза два-три и повели степенную речь. Эту речь часто кстати и некстати прерывала нетерпеливая Устинья. Говорили о деле, об иконостасе, о колоннах, о херувимах, о золоте, о красках. Резчик Фалалей показывал план иконостаса. Пильвань остался доволен и планом, и мастером, он видел толкового резчика и основательного человека.

Серьезно и напряженно глядел маленький Фалалей своими небольшими, ясными глазами, с маленькой рыжей бородкой, с гладко причесанной головой, опоясанной у лба кожаным ремешком. То надевал очки он, то снимал их, показывая рисунок иконостаса. Говорил, не торопясь, но складно и метко. Густым басом отвечал ему большой Пильвань, то на рисунок глядя, то гладя по плечу Фалалея.

— У нас хорошо поживешь ты, народ у нас добрый, гостеприимный.

А нетерпеливая Устинья вскакивала и садилась, выходила и приходила, вертелась около старосты, и шубу его хвалила, и росту его удивлялась, и о жене его спрашивала, и о детях, о дочери Наташе, уж в гости собиралась, и к себе звала; она быстро говорила, имея искусство между деловым разговором вести свой собственный, а мальчишки Елеазар то отворял дверь и с ужасом глядел на Сень-Вань, то на большеголового Тимку, то булку ел; которую подсунула ему жена Сень-Вань. Долго говорил Пильвань, наконец, понизив голос, прибавил.

— Здесь, кажется, Фалалей Ивановичу квартира будет плоха, будут беспокоить тебя, да и хозяева придурковаты, у меня бы есть на виду для вас у моей сестры, вдовы Аксиньи, большой дом, и одна половина совсем пустая...

— Хорошо, Филипп Иванович, — тоже тихо сказал Фалалей.

— У меня сегодня баня истоплена, зайди, помоемся.
Староста ушел. сопровождаемый суровыми взглядами Сень-Вань и его жены. Они тотчас бросились к резчику, когда закрылась дверь за старостой, и давай вызнавать, что говорил Пильвань, не манил ли он лукаво в другую избу.

— Ой, Фалалей, будешь помнить меня и мое слово, говорила жена Сень-Вань, не верь старосте, плут он, красно говорит, а все в свою мошну.

Вечер наступил. Солнце долго глядело на Ипатьдор, наконец, видя, что все идет обычно, тихо спустилось на западе за лесом сосновым, где-то там далеко за Виледь-ю.

Но крылатая, огненная птица, заря долго еще румянилась на западе, вечерняя звезда долго еще горела, не решаясь спуститься за елью темною. Темнели окружающие страшные леса, и густая тень их заволокла деревню Ипатьдор. Золотой крест на церкви и тот потух за избою Пильваня. Звезды, искристые, холодные звезды зажглись высоко, высоко над ветвями вековых сосен, там далеко над трубою сосновых избушек одинокого села. Все созвездие загорались на куполообразном небе... И сколько, сколько горит там в воздушной вышине. Видно, (так думали и ипатьдорцы) быстрою рукою невидимый хозяин неба зажег свои лучины в разных местах, и горят лучины, тихо мерцая, и горящие угольки падают на землю; вот-вот в лес один уголек упал, и светло, и светло в вышине. Небесному отцу подражая, и мужички, вернувшись с работы, с ближних и далеких лесов и гор, зажгли свои огни в теплых избушках и сели мирно за ужин.

Теплым паром повеяло по деревне: бани топились там и сям, призывая к наслаждению ипатьдорцев, к теплым и холодным струям свежей воды и к раскаленной печке, сложенной из округленных песчаников, и на горячие, приятные для тела, нары. И шли мужики, и бабы, и дети за ними. Ароматные, огромные веники были в их руках. Раздались, вошли. Нагрелись, размякли душистые веники. Ах, как сладко, как пластырь целебный, как воздух весенний, как солнце ясное короткого лета, касаются утомленного тела мягкие, ароматные, паром обдающие веники! И шум, и говор, и бодрость, и шутки веселые в банях.

Вот Пильвань моется и парится, лежа на наре, и Фалалей с ним и домочадцы. "Парься, парься, Фалалей, иди сюда, здесь слаще". "А ты, Петруша, поддай". Один и другой ковшик ключевой воды бросается на горячие камни. Огнедышащий жар разливается по черной, маленькой бане. Корчится Фалалей, падают домочадцы, подростки на пол, Бесконечно наслаждается Пильвань и бьет себя немилосердно огромным веником, образуя горящий ветер около себя, как самум.

— "Мойся, мойся, Фалалей", говорит он сладострастно. И моется Фалалей и парятся домочадцы, и весело на душе, и сладостный жар доходит до сердца. Тело горит, помолодела душа. Тихо идут Пильвань с Фалалеем, идут босые, в одной рубашке по голому снегу; мороз приятно и сладко щекочет их, а звезды ласкают их взор. Идут, вон в сени вошли, сени скрипят, в избу вошли, самовар у печки, пар клубом валит, он поднимается до потолка и вьется там в вышине. Холодное пиво своей варки, черное, крепкое в блестящей ендове налито на столе. Садятся к столу староста с резчиком, и тихо разговаривают, и чешут большими гребнями сырые волосы.

— "Идите, бабы, мыться, идите, а мы по рюмке хватим". И настойку вынимает из шкафа Пильвань, настойку с горьким перцем. Выпили. Ах как жжет, как горячо, как будто огонь, а не вино выпили они. Заискрились глаза, беседа полилась о жизни, о смерти, о боге, о земле, об урожаях, о реках, о сене, о дровах, и жизнь кругом, и жизнь на небе и на земле. Наливает Пильвань, пьет Фалалей, бороду гладит Пильвань, ногой качает Фалалей. Пьют они чай, из Устюга привезен этот ароматный чай. Пот льется десятый раз и нет конца ничему. Гладит Пильвань Фалалея по плечу и по спине.

— Атто, какой человек ты, Пильвань, — говорит Фалалей. Длится вечер, звезды горят, жизнь кипит в сердце новых друзей, нет, не кипит, а тихо течет, широко и глубоко, но спокойно, как воды великиx рек, текущих мирно по северу далекому между дремучими лесами...

II
Как охотничали дети Пильваня?

Кроме дочери, золотокудрой Наташи, и маленьких сыновей, никого не было дома у Пильвань. Три старших его сына — Максим рыжий, Пиля — заика, Демит хромой — давным давно, ранней осенью, как только с неба выпал первый снег на замерзшую землю, отправились вместе с другими ипатьдорскими охотниками, взявши длинные нарты, в далекие леса на охоту, повесив на себе прутья из свинца (из чего они себе делали пули) и доморощенные кремневые пищали. В ста верстах от деревни и от всякого жилья в лесной избе жили они, в охотничьей избе с каменной печью и с нарами. Там проводили они глубокие ночи. При синих сумерках выходили оттуда и отправлялись на быстрых лыжах в разные стороны в дебри густые. Отыскивали они следы (между густыми ветвями) зайцев, лисиц, соболей и горностаев. Следили за серой векшей (или красной балкой), не сидит ли она на ветке, взявши в передние лапы сосновую шишку и щелкая зубами сладкие орехи. Их маленькие собаки с короткими хвостами, завернутыми в кольцо, бегали взад и вперед, вынюхивали страстно каждый кустик, каждую веточку, каждую тропинку. То там полают они, то уж в другом месте; лай раздается. Охотники чутко прислушиваются, как лает собака, на белку ли, на зайца, на волка или на медведя и, слыша, что лай бесполезен, кличут: "тöт, тöт". Собаки быстро прибегают, и вновь еще быстрее убегают.

Бодростью, свежестью и холодом веют сосновые леса и чащи еловые. Румянец играет на щеках у охотников.

Куртки и лазы покрыты инеем и снегом, четырехугольные шапки из самотканого белого сукна, как комки снега... Идут охотники, упираясь копьями правой рукой, левая их держит рукоятку ножа.

Вот собака сильнее залаяла: "видно, белку нашла". Летит один из них, узнавши свою собаку, видит между ветвями серую векшу, на бегу схватывает пищаль... Тихо. "Тöт, тöт". Взявши , копье в левую руку и поставив его прямо, приложил пищаль (на руку) к копью и прицелился. "Хлоп", и валится белка, как клубок к ногам собаки. "Не тронь, нельзя", говорить охотник и кладет белку в синий лаз...

Величавое солнце катится по небу между гигантами деревьями. Легкий шум раздается в сени лесной. Где-то токает тетерь, где-то пискнула какая-то птичка... Треск упавшей высохшей ветви... Где-то выстрел раздается в морозном воздухе.

Солнце закатилось, румяная заря (широкой лентой) освещает западное небо, ярко вырисовываются ближние и дальние леса на пурпурном фоне вечернего неба. Быстро темнеет, и страшные тени наполняют лес.

Вой волков слышен вдали... Охотники, нагруженные добычей, идут с разных сторон в охотничью избу... Будет разговору о подвигах, о чутье собак, о порче пищаля колдунами, о заговоре, о неизвестных людях, встреченных внезапно.

Старший сын Пильваня, раздавшись, тихо начинает свой рассказ. Товарищи его, хлебая сладкий юм (кашу), со вниманием слушают его.

"Сегодня, под вечер, прохожу я мимо холма, скользко, насилу на лыжах поднимаюсь от замерзшего ручья, который возле холма вьется, гляжу — огромная пихта с оттаявшим боком. "А-а!" думаю, и собаку свою задержал: "подожди, Серко! Подожди, не лай!" И повернул, обратно скатился я с холма, ставя знаки на деревьях углом топора. Завтра идем". Братья умолкли. Веселье замерло на устах, и звонкий смех прекратился у бодрых охотников. Все догадались, что "рыжий" видел берлогу медведя, но ни один не проронил ни одного слова.

Рано легли братья спать, наладив копья на длинные шесты, отточив ножи, топоры, они молча уснули... На другой день до восхода солнца, гурьбой, один за другим отправились по знакам Максима к медвежьей берлоге. Быстро скользили лыжи по белым сугробам, ловко проскакивали братья между дремучими ветвями в непроходимых чащах, опираясь правой рукой на длинные копья, левой придерживая ружье и нож за поясом.

— Вот тут, — тихо сказал "рыжий", указывая на холм.

Собаки бегали взад и вперед, не зная в чем дело, они еще молчали, не слышно еще было духа медвежьего.

Братья окружили берлогу. Двое стали у входа и выжидали, как проснется "лесной человек", а младший Алексей тыкал копьем, желая разбудить его от зимней спячки.

Собаки вдруг залаяли с ужасной яростью и с отчаянием и стали рвать землю. "Видно перевернулся старик на другой бок, собаки почуяли запах". Скоро услыхали охотники глухой рев в земле и рычание.

Максим с Иваном прицелились. Еще несколько мгновений и быстро выскочил медведь. Грянул выстрел. Медведь не упал. Он налег на Максима, тот ударил его копьем, быстро схватил медведь копье, вырвал его из рук "рыжего" и раздробил его в щепки в одно мгновение. Затем с ревом бросился он на охотника и схватил его за плечи. Медведь был много выше Максима. Огромная голова его высилась над головою человека, пасть его была широко открыта.

Максим вынул острый топор из-за пояса и, отступив два шага, ударил медведя по голове. Последний лапой отразил удар, а топор отлетел далеко и завяз глубоко в снегу. За ухо взял "рыжий" его, но был опрокинут лесным борцом. Лыжи перевернулись, вывихнув ногу сыну Пильваня.

"Ну, полно, полно", говорил Максим, когда медведь стал кусать ему руки и грудь. Изловчившись, смелый охотник руку просунул ему в рот и взял медведя за язычок. Последний мотал головою, не зная, что делать. Вся эта борьба произошла в одно мгновение, и братья насилу опомнились и, наконец, бросившись на медведя, сзади стали рубить его топорами. "Перестаньте, что вы, испортите шкуру", — закричал Максим из-под медведя... Подождите, я сам справлюсь. Он вытащил острый нож левой рукой из-за пояса и ударил медведя в бок. Ужасно заревел медведь, глаза его помутились и грохнулся он с Максима на окровавленный снег. Братья с трудом подняли сына Пильваня, у которого ноги были завязаны к лыжам. Пока снимали шкуру с медведя, солнце поднялось из-за деревьев и озарило на белом снегу голое тело медведя. Как человек, лежал он на животе, растянувшись по снегу.

"Друг ты мой, — говорил Максим, любуясь медведем, — по Божьему повелению дал ты нам шубу свою, с честью будем мы ее носить... Не сердись на нас... Голубчик, лесной ты человек!" "Давайте ветвей сюда, мы прикроем его хвоей и снегом, пусть дольше не найдут хищные вороны и голодные волки лесного старика".

Ушли охотники. Остался медведь лежать под ветками еловыми в дремучем бору. Сегодня уж не увидит он, как солнце закатится за соседним ручьем, и весна начнется вскоре не для него. Уж не понюхает сладостного воздуха леса, выйдя из берлоги, лениво вытягиваясь и зевая, и не побежит более, бодрый, ломая деревья, к селу Ипатьдор, где так вкусны коровки и лошади не хуже.

Так охотничали в дремучем лесу Ипатьдорцы и дети Пильваня от темной осени до яркой весны.

III
Жизнь в Ипатьдоре

Зима приходила к концу. Вчера в полдень уже наблюдал черноволосый колдун Вась на волоку к Проньдору, как стая гусей летала в воздухе. Он рубил дрова и сел на пень сделать цигарку, смотрит: на небе как бы две ленты под углом движутся куда-то. Немного погодя трубные звуки услыхал Вась Морошкин.

— "А это ведь гуси!" сказал он: "значит дело к весне, пора, пора, давно соломой кормлю своих коров".

Сам Пильвань тоже стал замечать приближение весны. Он недавно сказал своей жене, Настасье, женщине пухлой, добродушной, хозяйственной и послушной: "ты вот сообрази, Настасья, солнце раньше выходило из-за дома силача Алексея, а теперь, гляди, оно восходит из-за Гаврилы охотника, раньше оно заходило за дом Ивана Макарова, а теперь за избу Степана Соловья". "Да уж весна скоро", прибавил Пильвань: "облака стали другие на небе, даже в это окно вот видать, белые облака приходят с юга".

— Пора бы уж весне. многие больно маются по деревне. — отвечала мужу Настасья. — Этта опять приходила вдова Матрена, нечего говорит есть, да и Пронь тоже наддоедает аме без тебя, а Анисья мне сказывала, что хлеба у рыжего Федора хватит только на неделю, у Степана Соловья на месяц, у Витьки Морошкина недели на три, у Сень Вань на 1½ месяца". Тут Настасья перечислила всех крестьян Ипатьдора; вчера это узнала она от вдовы Анисьи.

— Бог поможет как-нибудь, весна вот близится...

— У меня еще другое горе есть, Иван Филипьевич, — сказала робко Настасья. — Сердце болит из-за Наташи.

— А что? а что? — заволновался Пильвань.

Наташа была его единственная дочь.

Ярко рыжие волосы у ней обрамляли белое личико, на солнце же блистали они, как золото. Как путника умиляет в дремучем бору дикая, нужная роза и манит его взор своими алыми лепестками, так златокудрая Наташа постоянно приковывала думы Цильваня и его жены. Пойдет ли пасти овец на зеленый луг за озимыми полями, Пильвань нет-нет выходит на крыльцо посмотреть, где и как она, а если она ушла с белошерстными овцами туда поближе к лесу и не видно ее из окна. Пильвань идет как бы за каким делом по соседнему полю (одетый в белую рубаху и шаровары), с синим лазом на плечах, чтобы только убедиться, не ушиблась ли она. Пойдет ли Наташа с подругами в лес, чтобы принести в туясе сладкий сок, вытекающий ранней весной из березы, Пильвань пошлет кого-нибудь из подростков сыновей туда же идти и посматривать за дочерью, чтобы что с ней дурное не случилось.

Так и сейчас очень он взволновался словами жены о Наташе.

— Что, что случилось? — спросил он.

— Вчера вечером я пошла доить корову, — говорила Настасья, — и Наташа со мной, подошла к лозанке, она как бросится на дочурку, насилу на лестницу выбралась... Из дому-то ее гонят коровы. Замужество видно, Иван Филипьевич, сам знаешь. На днях тоже серая кура в сарае вдруг запела петухом; Анисья говорит, что выйти Наталье замуж. А сама Анисья заметила, когда у нас была: "отворяю, говорит, двери, гляжу на образы, Наташина-то икона провалилась за полочку и плачет".

— Этому я не верю, это бабьи разговоры, — твердо сказал Пильвань и погладил свою большую бороду. Я ни за кого не выдам ее, хоть женихи есть. Нет, еще рано. Одна дочь у меня — одно сердце. Лучше давай пеки пироги, я пойду посмотрю, как работает у меня Фалалей.

Пильвань бодро вышел из дому, однако сердце у него ёкнуло, неизвестно от чего. Он не был суеверен, и не был трус; что значит бояться он не понимал. Когда раз Устинья спрашивала — боится ли Пильвань в дремучем лесу, Пильвань ответил чистосердечно: "я, Устинья Осиповна, часто спрашивал, что значит бояться?.. больно, что ли, чему, али жмет ногу, али руку...

— Да вот что-нибудь покажется, говорила Устинья.

— Пусть покажется, али у нас креста нет; он не может взять, раз крест на шее. "Да воскреснет Бог" прочтешь. Был со мною случай, говаривал Пильвань, иду я раз в Проньдор, рано, я шел собственно в Придаш, раньше погост-от у нас там был. Иду в церковь рано. А в половине дороги между Проньдором и Придашем мост через ручей... Там всегда пугает, рассказывали. Вот я к этому мосту приближаюсь... Дело было в Сретение, был я в этом полушубке. Иду быстро, тороплюсь... Смотрю, впереди человек идет, высокий и тоже в полушубке. Ну! думаю, товарищ идет, дай догоню. Прибавляю шаг. Нет не могу нагнать, да и не отстаю. Эй, приятель, говорю, подожди, не оглядывается... Пристальнее смотрю, а уже светало на волоку, так сине-белый свет падал на дорогу; гляжу, человек ростом больно велик, думаю, это силач наш Алексей, больше некому быть... Смотрю, дорога круто повертывает мимо елей, гляжу, он не ниже молодой сосны... У! ты! думаю. Он выше Алексея, ну делать нечего, кричать не стал, иду за ним, и он идет, не оглядываясь. Дошли до мосту, наклонился мой приятель к мосту, сгорбился и тюк туда... Вот те на! думаю... Что же? вернуться домой не охота, да и праздник, там у меня родня есть в Придаше, брат жены Аввакум Козлов, больно уж звал меня к празднику, "приди да приди", обещался; ничего, прошел по мосту, человек больше не показался и дошел я к заутрене в Придаш.

— Вот как Устинья Осиповна! Не знаю что такое боязнь, где колет, что ли? — так говорил Пильвань и надо ему верить, а сейчас сердце его вздрогнуло. "Замуж Наташе, кого же Бог пошлет в женихи, за ипатьдорцев не выдам, нет", и с этими мыслями вошел он в дом Анисьи-вдовы, где жил Фалалей с семейством.

Окна квартиры резчика глядели на юг и на белую церковь за озимыми полями. Каждый день румяная заря и багряное солнце озаряли рано утром семейство Фалалея, и он, вставая, будил своего Елеазара: "Елеазар, вставай, долго спишь — обеднеешь". Елеазар вставал и садился за часослов, а Фалалей вырезывал резьбы, строгал колонны, склеивал арки. Устинья возилась около печки.

Когда входил Пильвань, Елеазар читал сквозь слезы, уже утомленный.

"Веди да ять, в да рцы, да у, ру, да ю, верую". Длинная вица у потолка (за матицей), на которую он поглядывал иногда, будила его рвение к ученью и отгоняла усталость.

— Здорово, Фалалей Иванович, Бог на помощь! — приветствовал Пильвань резчика.

— А, Иван Филипьевич, — поднимая голову от работы, ответил резчик, — "нужна помощь, без Бога ничего не выйдет".

— Пильвань небось не спит, уж на работу собрался в шубе и в шапке, — тараторила у печки Устинья, делая ячменные хлебы.

— Уж арки делаешь, Фалалей Иванович, — говорил Пильвань, садясь на лавку около верстака, а Фалалей рукой гладил работу и глядел на старосту: "да, вот пробую, что-нибудь выйдет ли, вот склеил".

— Диво, — продолжает Пильвань, — какие пальцы у тебя, экую арку сделал, мы тоже люди, топорище делать не умеем. Этта мы с соседом с Макар Иваном дровни делали, гнули, гнули веревкой, как лопнет у нас, чуть обоих не убило, а жены нас ругают...

— Зато у тебя уж порядок в доме Иван Филипьевич, какая жена и дети какие, любо смотреть, — говорила льстиво Устинья.

— Нет, у меня что, вы вот побывали бы у силача Якова, вон дом за улицей. Какая тишина в его доме! Если что-нибудь сделает жена не по его, или сын, или невестка, всех привяжет веревкой к голбцу, а сам поедет за сеном или за дровами в лес. Целый день до вечера голодные стоят те у голбца в ожидании страшного Якова. Строг он, зато порядок и тишина; или вот в Эжоле в тридцати верстах от нас, живут два брата, Никанор и Дмитрий, жены их Фекла и Татьяна, детей восемь человек, живут все в одной избушка. Тишина и порядок во всем. Как-то раз поссорились из-за детей Фекла с Татьяной. Целый день ругались. Мужья, Никанор и Дмитрий, были на работе в лесу. Поздно вернулись. Жены жалуются своим мужьям, одна плачет, другая скорбит. Ничего не сказали два брата, поужинав все вместе, легли спать, а на другой день с зарею уехали опять в лес. Возвращаются поздно. Еще пуще жалуются жены. "Не хочу жить с Татьяной", — говорит Фекла, "не хочу жить с Феклой", — говорит Татьяна. Ничего не сказали Никанор и Дмитрий, и утром уехали рано на работу. Вечером прибыли и привезли, невидимо для жен, березовые ветви с зелеными листами, и ивовые прутья... На чем свет стоит ругаются жены. "Бери ты мою", — сказал Никанор, "а я твою, чтобы ни которому не было обидно". Взял Дмитрий жену Никанора, Никанор жену Дмитрия. Да как начали сечь... Визжит Фекла: "ой больше не буду", причитывает Татьяна, подпрыгивая: "ой больше не буду". Долго поработали два брата, в лоск уложили... И что же вы думаете, двенадцать лет живут вместе, тишина! Тишь и гладь, Божья благодать... "Фекла Ивановна, Фекла Ивановна", — зовет постоянно Татьяна; "Татьяна Парамоновна, Татьяна Парамоновна", кличет Фекла... Согласие, любовь, расположение. Вот это порядок, Фалалей Иванович.

— Слышь, Устинья, — говорит Фалалей.

— Слышу, а ты ногами-то не шевели, сидя на верстаке, не забывай работу, да угощай Ивана Филипьевича, я вот самовар доставила с горячими угольями".

Мирно идут дни в блаженном Ипатьдоре. Каждый день солнце восходит из-за Пожöг-ю, и заходит за Вилядь-ю. Каждый день в тишине лесов или по деревне работают Ипатьдорцы среди сугробов, на мягком снегу. Хорошо на сердце у силача Алексея, и у сурового, властного Якова, и Марка — Ивана, благодушного старца, и у Сень — Вань, и у Соловья.

Хорошо чувствуют себя и Пильвань с Фалалеем. Только одна забота у всех, чтобы весна скорее пришла, эта печаль всех северян, потому что они не могут быть без света, "жить без солнца невозможно". Все поглядывали на небо, по лицу его судят о временах года.

Весна действительно начиналась. Пришедшие из лесов дровосеки заявили, что проталинки на холмах оголели от снегов, что ручьи просыпаются и начинают свои весенние звонкие песни, полные чарующих звуков; красные клесты и темногрудые щуры звонко запели в густых ельниках; рябчики, тетерева собирались стаями и самцы на виду у самок вступали в веселый бой на тающем снегу между высокими соснами, и между кустиками ивовыми и раскидистыми можжевельниками... Медведи выходили из своих берлог, зайцы забегали около села.

Солнце поднималось все выше и выше, укорачивалась полдневная тень.

За солнцем с юга полетели на север серые утки длинными стаями, черными лентами на небесном своде; гуси, и белые лебеди. По утрам и журавли с трубными звуками пролетали над Ипатьдором.

Ласточки двоехвостые давно уже поселились под крышами Ипатьдорцев... Воробьи стаями прыгали по деревне... Нет, скоро весна, что и говорить...

Уж охотники прибывали из далеких лесов на весенний отдых. Дети Пильвань возвратились с огромной добычей.

IV
Свадьба у Пильваня

"Пильвань дочь свою выдает, у Пильваня свахи", пошла молва по деревне. Да верно, пришли свахи из Придаша. Степан Васильевич Парамонов сватается, сын торгового крестьянина. Хороший жених, человек бывалый, щеголь и хват, речист и в деле никому не уступит. Жених завидный. Долго не уступал Пильвань, но жених на все был согласен, он готов был покинуть Придаш и жить в Ипатьдоре у Пильвань. Как бы то ни было, дело клонилось к свадьбе.

Да, да, золотокудрая Наташа — невеста. Люб был ей жених, что говорить: аккуратный, сложен хорошо, красив, белокурые волосы, как лен, глаза, как васильки.

Но все же грустно Наташе, очень грустно. Идет она в свою горенку, глядится в зеркало, на золотые волосы свои — и плачет, и плачет неизвестно отчего. Скосят ее, как цветок полевой, оторвут ее от семьи, как молодую ветку зеленой березы, скоро увянет она в замужестве, как земляника осенней порою.

Пильвань следит за дочерью.

Он не хочет, чтобы она плакала. Входит в горенку. "Ты и не думай плакать, нет, от себя не отпущу, будешь жить у меня, хватит места в моих хоромах...

Глядит Наташа в окно. Уже озимые поля выглядывают из-под тающих снегов. "Кто же будет пасти моих милых овец на зеленом лугу? Уже не пойду я с ними к отдаленному лесу, к холодным струям Пожöг-ю. Умолкнет моя песня в хороводе, уж не пойду я с резвыми подругами за сосновый бор ранней весной на берег темного озера принести сладкий сок молодой березы..."

Но кто же это там на крыльце?

Вот он снял оленью шапку, белые волосы рассыпались по плечу. Какой статный молодец, опоясанный зеленым красноборским кушаком. Вот он кланяется Пильваню. Посмотрел на окна горенки Наташи, улыбка светлая на лице, кроткий взгляд. Это жених, сам Степан Васильевич из погоста Придаша.

Затрепетало сердце Наташи, как птичка в клетке, пойманная ловким мальчишкой птицеловом в силки из конских волос.

Наташа отошла от окна и села в темный угол.

Быстро обернули дело ловкие свахи за хорошие подарки. Посланцы уже отправились во все стороны от Пильваня. По берегам рек — Пожöг, Вычегда, Вымь и Вишера. "Зовет де Пильвань земляков и знакомых на свадьбу, выдает свою единственную дочь замуж, золотокудрую Наташу".

Послушались земляки, с радостью получили весть знакомые... и идут со всех сторон на знаменитую свадьбу.

Панюков собрался из Вишеры на лыжах, взявши в правую руку охотничье копье. Давно не видал Ипатьдорского старосту, будет у него разговору с ним о жизни, об охоте. "Заткну я там всех за пояс в споре и в речах, оборву их на каждом слове", думает Панюков и по лесным сугробам между речками Вымь и Вишера направляет свой путь.

С берега быстротекущей Выми собрался колдун Тювö, знаменитый коновал во всей окрестности. "В заговорах всех запру там на свадьба у Пильвань, а знахарей разных поставлю по задворкам и за амбарами, пусть знают все Тювö по всей земле".

Из деревни Шила поднялся старик Софрон с домочадцами. Заячью шапку надел он на голову, а на плечи длинный, белый, самотканый азям. Его пронзительные, темные глаза еще более зловеще заискрились. Его взгляд приводил в ужас всех своих односельчан, и он считался великим чародеем.

"Пойду на свадьбу, посмотрю, кто со мною сразится силою взгляда и у кого крепче заговор, чем у Софрона из Шилы, у которого глазной ангел вверх ногами (по мнению Зырян у каждого в глазу есть маленький ангел, у сильных колдунов он стоит вверх ногами)".

Из Небдина с Верхней Вычегды богач Трофим собрался, он оставил свой двухэтажный дом, окрашенный в зеленую краску, и с женой своей, толщиною в пивной чан, и с прекрасной дочерью, как алый цветок шиповника на далеком севере, отправился в Ипатьдор на свадьбу знаменитого Пильваня. "Уж такого богача, как я, там не будет никого... Таких мехов уже не найдется ни по Сысоле, ни по Вычегде, какие на моих плечах".

Игрок на гармонике, Василий, сын Фалалея, вышел из Вильгорта, взявши двурядную гармонику. Когда он играл, ворон останавливал свой лет, говорили в народе, и кружился над его головою, а волки и лисицы на волоку гнались за ним. Вышел он из Вильгорта, на свадьбу Пильвань и заиграл на гармонике. Идет, отважно шагая, уши у него движутся вверх и вниз в такт с музыкой от сладких звуков звонкой гармоники.

"Заплачут там, как заиграю, день смерти и рождение всякий вспомнит".

Идут гости со всех сторон, приближаются к Ипатьдору. Солнце замедляет свой бег по небу голубому. Дни удлиняются, чтобы Пильвань лучше мог приготовиться к свадьбе. Ласточки и голуби стаями летают над домом старосты. Двери открыты настежь у Пильваня.

Для почетных гостей столы приготовляются в его новой избе, а для менее известных в жилой половине Анисьи. Дети Пильваня везут из города вятское вино в бочонках и устюжские пряники, рыбы разных родов, привезенные с глубоководной Печоры, текущей с Уральских гор к северному морю. Почти все жители Ипатьдора были приглашены к свадьбе. Пильвань забыл все обиды. Страшный Сень Вань с трясущейся головою и низкорослый Тимка, и колдун Вась, и силач Яков, и великий Алексей, и Соловей, и благодушный Макар — Иван, Фалалей с Устиньей, — все были на празднике и не выходили из избы Пильваня.

Уже последней день девической жизни проводит сегодня Наташа. Рано утром при восходе солнца при пении девиц-подруг мылась она в чистой, ароматной бане и пролила горькие слезы на горячие нары... Прекрасный, солнечный день скатился и начался вечером девичник в своем буйном весельи.

Народу было много, так что не могли поместиться в просторных хоромах Пильваня. Молодые люди и девицы составили хоровод. Слепой Карп из Проньдора играл на гармонике, удивляя всех быстротою пальцев и дивными созвучиями. Но вот устал и он, и Вась из Вильгорта заиграл. Умолк шум народа, девы прекратили свое пение, гости прекратили на полуслове свои речи...

Новые звуки полились в души Ипатьдорцев, раздались в стенах Пильваня неслыханные созвучия. В это время староста с резчиком сидели в углу и пили темное, густое пиво.

Пролил слезы Фалалей, услыхавши звуки, уронил ендову на стол Пильвань. Оба вздохнули. Один о том, найдет ли он подряды в будущем, другой о счастье дочери.

Нескоро пришла толпа в обычное веселье от новых звуков игрока Вась из Вильгорта.

Пляски возобновились.

Меж тем Наташа, прикрывшись белым платком, начала причитанья. Жалобные звуки раздались в комнате". Кукушка то будто куковала, одинокая, или печальная вдовица плакалась об убитом муже. Так грустно начала свои причитанья золотокудрая Наташа.

Она сидела у открытого окна в своей горенке, окруженная девицами Ипатьдора и, ударяя обеими руками в колена, плакала, в слух причитая каждое слово "великого народного плача".

Спас да Пречистая!
Пожелай мне добра, пожелай
Великим твоим пожеланием
С поверх головы до подножия ног моих!
Пожелай добра от Бога
Столько, сколько звезд;
Пожелай мне добра от востока
Столько, сколько цветков земляники;
Пожелай мне добра от юга
Столько, сколько на поле семян;
Пожелай мне добра от запада
Столько, сколько цветков шиповника;
Пожелай мне добра от севера
Столько, сколько цветков смородины;
Пожелай добра от земли
Столько, сколько зеленых трав;
Пожелай добра от воды
Столько, сколько плещущихся рыб;
Пожелай добра от леса
Столько, сколько летающих птиц;
Пожелай добра от бора
Столько, сколько растущих ягод;
Пожелай добра от болота
Столько, сколько болотных сосен.

Потом она обратилась к отцу.
Светлое солнце, батюшка!
Кормилец, батюшка! Загорающаяся свеча, батюшка!
Доброе имя мое, золотая гора моя!
Зачем ты меня, бедняжку,
Отделил от своего дома-гнезда
Зачем ты меня, бедняжку,
Вырвал от свое сердца и т.д.

Устинья навзрыд плакала, сидя рядом с Настасьей, которая от слез не поднимала головы...

Пильвань тихо утирал слезы и шепнул Фалалею: "не знаю, хорошо ли делаю?"

"Как Бог, — сказал Фалалей, — человек, и самый сильный, ничего не может".

После отца и матери и всех братьев, заплакала Наташа для Елеазара.

Ты не знаешь моего Горя гореванья,
Страдания, жестокого как камень.
Куколка наколенная
Молчанка наладонная!
Что же ты смотришь
Сквозь очи с золотыми ресницами?

Так горестно куковала она в своей комнате, между тем стук и шум наполняли сени и другие комнаты Пильваня. Многие гости уже лежали, как мухи от ядовитого мухомора, напившись хмельного вина. Тимка уже лежал на улице, на снегу и храпел. А между тем веселье только начиналось, а завтра пойдет пир-горой.

Прошла ночь и день настал. Во всех комнатах Пильваня идет пир-горой. Сидит Наташа, молодая жена Степана Васильевича Парамонова, в красном углу, сидит, потупив очи, а Парамонов ласково улыбается, глядя на гостей.

V
Черные вороны несчастия посетили дом старосты

Прошли дни, месяцы и годы после свадьбы, которую так пышно отпраздновал знаменитый Пильвань. Закономерно шла жизнь в природе, окружающей Ипатьдор, но жизнь человека была чревата неожиданностями.

Раз весною в марте месяце сыновья Пильваня охотничали очень далеко от дому.

Лов был прекрасный. С огромной добычей вернулись дети Пильваня, кроме Максима, в свою деревню. Длинные нарты были покрыты шкурами серых белок и бурых медведей. Максим решился встретить там Пасху вместе с одним парнем из деревни Шилы, с Василием "мы еще, говорит, поохотничаем недели с две после праздников".

Однажды так увлеклись охотою, что решились провести ночь вне избушки, до которой было не очень близко, и начали разводить костер. Максим отсек огонь из кремня железом и зажег бересту, а Василий стал рубить сухую сосну, конду, для дров на всю ночь. Он перерубил сосну и хотел опрокинуть ее направо, а она, зацепившись о другое дерево, упала прямо на то место, где разводил огонь Максим. Дерево задело последнего, оглушило его ударом и сучком проломило голову. Сын Пильваня упал без памяти и лежал без чувств с четверть часа, а Василий, как каменный столб, стоял в ужасе. Наконец последний пришел в себя, убрал дерево и поднял Максима и посадил в охотничьи сани, взятые для добычи. Когда последний очнулся, тихо сказал: "Василий, рок-то нагнал меня, жизнь-то, видно кончилась, довези меня до избушки, там есть икона"... Василий, впрягшись в сани и надевши лыжи, быстро зашагал к охотничьей избушке. Луна тихо поднялась из-за леса и осветила наших охотников. По белому снегу быстро скользил Василий, а Максим лежал, как пласт в санях и изредка издавал стон. Дошли до избушки, Василий положил Максима, снявши с великим трудом с саней, на наре в красном углу, головой к иконе, потом затопил каменку и сел подле больного.

"Ты меня закрой полотенцем и дай немножко воды... У меня жажда", сказал Максим: "я, друг, скоро умру, продолжал он, ты закрой мне глаза, и когда остыну, уйди отсюда, ведь ты испугаешься, иди в какую-нибудь другую избушку к людям, а я здесь один"... Василий тихо заплакал на эти слова. "Пусть не плачут отец и мать, скажи, рок нагнал,.." были последние слова Максима.

Наконец заметил Василий, что дыханье прекратилось у Максима, он тогда закрыл ему глаза, скрестил руки на груди, и закрыл лицо полотенцем. А сам сел он у ног своего друга. Чувство одиночества понемногу наполняло его душу вдали от людей в дремучем лесу. Еще раз посмотрел он на Максима, прикоснулся рукой к его руке, и заметил, что тело Максима остывает; взявши шапку, ружье, он тихо вышел из избушки и направился на лыжах куда-нибудь в другую охотничью избушку. Луна тихо плыла по небу и серебрила белые холмы, покрыты снежной пеленой. Все было тихо и величественно между столетними деревьями, они молчали или только чуть шептались о тайнах жизни и смерти.

Пильвань, с золотыми, неседеющими волосами старик, узнал о смерти сына в тот момент, когда он починял сани на дворе. Выслушав известие, принесенное одним охотником из Проньдора, он сел на скамейку и сказал: "Бог-то видно может".

Потом ничего никому из домашних не говоря, только шепнувши два слова сосуду Егору, запряг карюю лошадку и уехал вместе с Егором в лес, взявши с собой лыжи. Несколько раз прослезился он в лесу, отворачиваясь от сосуда и не говоря ни слова. Про себя он шептал: "Максим, Максим, мне бы надо умереть, а не тебе".

Доехавши до конца лесной дороги, он надел лыжи, а лошадку с Егором отправил обратно домой.

Он дошел до охотничьей избушки, где лежал Максим. Вымыл его снежной водой, вырыл маленькую могилу и похоронил под сосной.

Неизвестно, был ли это протест огорченной души против Бога, или выражение любви к тому месту, где скончался сын (или это был безумный порыв старика похоронить его вдали от кладбища, от мертвой толпы людской), как бы то ни было, Максим схоронен был отцом в дремучем лесу, и вековые сосны до сих пор шумят над ним, и красные клесты поют на ветвях их радостные песни могучему охотнику, любимцу лесов.

Что же старуха мать сказала, когда узнала о смерти сына? Зачем это нам знать, зачем описывать глубокую печаль, если у нас нет в запасе слова утешения? Молчит же природа о прошедших страданиях человека, ей ли бы уж не знать скорбь мира во всех ее видах, но она молчит, и каждое утро снова радостно улыбается утренней зарей и желает нам доброй ночи в каждый вечер, тихо улыбаясь румяною зарею заката.

Будемте природе подобны, друзья, и будем рассказывать о скорбях только тех, которые мужественно переносят удары случая и нас научат быть равнодушными к страданиям.

Черные вороны стали летать над домом старосты Ипатьдора. Беда за бедой обрушились на голову Пильвань, пришла в гости одна печаль в темном одеянии, а за ней другая вся в черном.

Пропал без вести его зять, Степан Васильевич Парамонов. Тоскует златокудрая Наташа, ломает руки и слезы проливает в доме отца своего Пильваня, куда она пришла с черным известием, великим горем.

В чем же дело, как же случилось это?

Так и случилось, и очень просто.

Степан Парамонов выпивал последнее время. Он на днях отправился в Сейты, чтобы собрать там долги свои кое у кого из крестьян. Все видели, как он в суконном армяке, опоясанный красным кушаком и с бутылкой в руке вошел тропинкой в дремучий лес. А дальше его никто не видал. Жена его ждала день и другой, нет Парамонова. Справились через знакомых, был ли он в Сейте. Не был, и в Придаш не вернулся. Пошли искать его народом через неделю по всему лесу между Сейты и Придаш, нигде не нашли никакого намека на то, чтобы проходил или лежал Парамонов. Нет человека нигде. Вопли жены огласили дом, полный детей, вздохи соседей — ничего не помогло. Нет и нет Парамонова, так и до сего дня. Не выдержала двойного удара судьбы жена Пильваня, умерла и похоронена на новом кладбище около новой церкви. Быстро жизнь повернулась в доме Пильваня. Сыновья старосты захотели разделиться и жить отдельно со своими семьями. Пильвань подарил им каждому по дому. Он остался одинок. Вот теперь-то решился постранствовать, побывать в городе, посетить резчика Фалалея в селе Вильгорт.

Настала весна. Солнце сияло на небе над селом Вильгортом.

Резчик Фалалей сидел у окна и думал о новых подрядах. "Вот снег растает, посею ячмень, и опять на работу. Часовенку будем делать в селе Ыб".

Пока так размышлял Фалалей, а Устинья около печки хлопотала, собирая обедать, Елеазар же висел на краю полатей, между тем к дому резчика подходил какой-то рыжий мужик. На голове у него синяя шляпа, на полушубке кожаный лаз; человек был в синих шароварах, а ноги обуты в длинные с красными вышивками чулки и кожаные коты.

"Кто это, Устинья, идет к нам в синей шляпе и с палкой?" спрашивает Фалалей. Устинья взглянула. "Охти, батюшки мой, да это, знаешь, никто, как из Ипатьдора Пильвань, право, он и есть, ты слепой, ничего не видишь"! Верно. Это был Пильвань.

Вошел он в избу и, низко нагнувшись, прошел под полатями, снял шляпу, помолился иконам, положил посох на лавку. Все это неторопливо, а хозяин с хозяйкой глядели на гостя; говоря: "милости просим, милости просим, отдохни, согрейся, вот уж не думали, не гадали!"

"Живете-можете, Фалалей Иванович, Устинья Осиповна", сказал Пильвань, кланяясь хозяевам.

— Аттö, Иван Филипьевич, это ты к нам пожаловал. говорил резчик, целуя его. Пильвань и Фалалей оба прослезились. "Садись, садись, отдохни".

Устинья, растерявшись, скороговоркою произнесла: "Иван Филипьевич! Сердце, видно, чувствует же. Я говорила Фалалею, — гость придет к нам. Сейчас в окно увидала, я сразу узнала, а Фалалей-то у нас, совсем как слепой".

Гость сел к столу, снявши полушубок и лаз и смотря на резчика, тихо начал:

"Как то поживаешь, Фалалей Иванович, все поди работаешь для Бога или людей?"

— Да подрядик все есть, вот часовенку взяли в Ыбу, надо будет, как снег оттает, отправиться...

— Все ли живы у вас, здоровы. Где у вас Елеазар?

— Он на печке.

— Вот не знаю, Фалалей Иванович, подарочек принес да, ситцы на рубаху, да сапоги, не знаю по ногам ли будут, тебе вот на сарафан, Устинья, не осудите.

— Зачем же поизрасходовался, Иван Филипьевич, говорили хозяева, обрадованные и смущенные в одно и то же время.

— Для меня вы только одни остались, сказал тихохонько Пильвань и прослезился. — Слышали вы?

— Охма, Охма! — говорит Фалалей, — тут недавно был Кирилл, такой бродяга, нищий, постоянно бродит по домам без дела, рассказывал... Мы верили и не верили, а всплакнули же с Устиньей.

— Я всю ночь не спала, вставила свое слово Устиньи, положивши руки на щеку и стоя у печки, всю ночь не спала и не могу забыть и никогда не забуду Настасью, какая ласковая была до меня.

— Да, Фалалей Иванович, ничего мы не знаем, что будет завтра. Думал ли я, что лишусь сына, жены и зятя. И так все скоро.

Устинья собрала обедать... Все подробно рассказал Пильвань за столом у Фалалея, как странствовал по селам и деревням, был в Ульяновском монастыре, был у начальства в городе, говорил о дороге, о проведении прямой дороги из Ипатьдора к Устьсысольску.

"Хотел бы сделать доброе дело, пока еще жив, прямо от нас 40 верст до города, а кругом 150; да нет, начальство ничего не сделает".

На заре в маленькой черной бане мылся Пильвань с Фалалеем.

— Да, говорит, Пильвань, поднимаясь с огромным веником на верхнюю полку, как сон, жизнь-то наша. Был человек и нет его, был богат и беден стал...

— Да, в книге так написано, — отвечал Фалалей, — труд и болезнь — наше житье.

Звезды тихо мерцали над домом и над баней Фалалея. О чем думали — никому неизвестно из смертных...

Последний раз так мылись Пильвань с Фалалеем. Вскоре лег Пильвань в сырую землю надолго, до новых миров из обломков земли. Фалалей еще жив, но стар и дряхл... "Скоро мои конец, думает он, уж мало товарищей моих осталось, все пошли новые люди, новые порядки". И он сидит и по пальцам считает своих друзей, которые по очереди уходили в "потусторонний свет".

Но солнце сияет так же прекрасно над Ипатьдором и над Вильгортом, так же прекрасно, и звезды движутся — часы небесные. Рождаются новые люди, и есть радость на земле. смена дремоты и бодрствование наша жизнь... Он только один, Дух мира, никогда не спит, а зажигает постоянно свои вечные огни.