Из жизни охотников на Вишере, автор Каллистрат Жаков, 1911.

— Тятя, тятя, слышишь, как ветер шумит в трубе?— сказал Дмитрий, младший сын Максима, лежа на печке.

— Что больше делать ветру, как не шуметь в трубе и не свистать: у него ведь хлеб-то вымолочен и собран в амбаре,— ответил Максим, приготовляясь на лавке к охоте.

— Тятя, тятя, первый снег выпал,— злая старуха Ёма нанесла его из дальнего, холодного моря...— опять сказал Дмитрий.

— Зима нам нужна, мой сынок,— говорил Максим, налаживая на ногу кыс.

— Ох-хо-хо!— воскликнул Дмитрий.— Ох-хо-хоньки! Напрасно ты меня, отец, пустил на помочи в Ильин день. В холодном пиве дали мне «его», и испортили меня... И «он» растет, растет внутри меня и задушит.

— С нами Бог, мой сынок!— ответил побледневший Максим.— Пойдем, сходим на охоту, вставай, одевайся. Солнце уже играет за рекой. Пойдем в свою лесную избушку, натопим ее, наварим там кашу-юм, на нарах полежим, расскажу тебе сказку я, потом силки и петли расставим, на первом ведь снегу легко найти след зайчика и лисицы...

Дмитрий слез с печи, посидел на лавке и стал одеваться. Ему было семнадцать лет, до Ильина дня он был здоров и весел, отец на него глядел и радовался. В Ильин день в соседней деревне были «помочи». Молодые люди и девушки собирались туда и со смехом и с прибаутками жали рожь и ячмень целый день для мужика Степана, а к вечеру с песнями вернулись к нему на ужин... Во время ужина пили холодное пиво и горькое вино. В «помочах» участвовал и Дмитрий, и был там впереди на виду у всех — и в работе и в весельи был первый... Но через неделю после того стал задумываться и заговариваться. Максим с ужасом смотрел на проявление порчи. «Неужели любимого сына моего испортили?—думал он.— Лучше меня искрошили бы топорами. О злые люди! С кем век буду теперь я жить?».

Жены у Максима не было. Старший сын Василий был нелюдим и тяжелого характера. Дочь Дарья, 16 лет, стряпала для семейства.

*   *   *

См. также: ВИШЕРА (Рассказы охотника) · Каллистрат Жаков, 1911.

Синий дым восходит к небу из избушек села Вишеры, расположенной при соединении двух прозрачных рек:— Вишеры и Нившеры, сейчас подернутых хрустальным льдом.

Вдоль Вишеры идут Максим и Дмитрий на охоту.

— Тятя, тятя!— говорит Дмитрий.— Полночная сторона несет беду человеку... Оттуда падеж, оттуда болезни. Видишь, черный ворон летит с севера, вон и другой.

Максим слушает своего сына и смотрит на воронов.

— Курл, курл,— сказали вороны, перелетая бледно-голубым небом над охотниками.

— Типун вам на язык, черные дяди,— ответил Максим, желая этим убавить силу недобрых, верно, слов ворона.

— Вон и облака идут к нам навстречу, видишь, поднимаются из-за леса. Они сейчас находятся над ручьем Пукдым, где жил колдун Тювэ, один в сосновой избушке,— говорит Дмитрий, глядя неподвижно вперед.

— Ничего, ничего, сынок,— успокаивал его Максим,— мы пойдем на веселую речку Вылысшор, потом на Ремъёль, если будет удачная охота, если даст нам ее Ен, отправимся также на Ляпкыдъёль и на Енъю, Божью речку.

Солнце поднялось по небу, хотя и не высоко. Время шло к полудню. Максим и Дмитрий приближались к своей первой охотничьей избушке на речке Ковъю.

Истопили каменку Максим с Дмитрием в лесной избушке («кола»). Наварили каши и насладились ею.

Под вечерок расставили петли и силки по холмам и на берегах замерзающих ручьев: между кустами петли для зайчиков, на прогалинах силки для красных снегирей, на рябинах из ветвей устроили петли для серых хохлатых рябчиков, ловушки («чэс») приставили для тучных черных глухарей и для белых куропаток.

Осмотрели охотники покров белого снега, нет ли где следа лесного человека, топтыги мишки, или узоров под кустом от следов хитроумной бурой лисицы, а серая лайка, которая раньше их выбежала из дому, зная намерение своих хозяев, вынюхала и вызнала, на каких елях белки сидят и, подлаяв на них, вернулась к хозяевам.

*   *   *

См. : "Висер вожса сьыланкывъяс да мойдкывъяс", 1986. "Костюм Коми охотника".

Поздно вечером вернулись охотники в избушку, зажгли здесь яркогорящую лучину, поставленную в светец. Дмитрий сильно устал и лег на нары, а Максим поправлял обувь и приводил в порядок охотничьи принадлежности.

— Тятя, тятя, у меня сильно голова болит,— сказал Дмитрий.

— Успокойся, сынок, пройдет голова, как поохотничашь по новому снегу.

— Затылок у меня болит и лоб,— говорил Дмитрий.

— «Экое несчастье,— думал про себя Максим,— экие злые люди, испортили мальчика, дали ему шеву*... Сегодня ночью церковную свечку положу ему на голову, когда он уснет».

— Тятя! Завтра будет трудный день, тяжелый. Послезавтра еще труднее. А в субботу кто-нибудь умрет. Ужасное совершится в тот день, потом будет полегче.

— Бог помилует, Бог помилует, сынок,— говорил Максим, поправляя лучину. «Хорошо ли сделал я, что привел его на охоту, не нужно ли было вести его к знахарю Харитону из Сюзьыба?

— Ох-хо-хо!— закричал Дмитрий.— Батько, батько — мы где? Он родил меня — где ты?

Максима в пот бросило от ужаса и обувь выпала у него из рук.

«Шева, шева-то в нем кричит, это не сын мой»,— думал он.

В это время он услыхал, что кто-то будто провел руками по стеклу в окошке избы, и он оглянулся, но увидал, что старая ель своими ветвями ударяет в окно.

Он немного успокоился, подошел к своему сыну и положил ему руку на голову. «Не бойся, сынок, не бойся, усни, мы охотники и чего нам бояться?»

* Шева — порча, см. Алексей Сидоров: Знахарство, колдовство и порча у народа коми (1928).

*   *   *

Только в полночь заснул Дмитрий, а после него на скрипучих нарах и Максим.

Рано утром на заре проснулся Дмитрий. Он оделся, перекрестил все углы баньки (пывсян) и вышел.

Максим, хотя и видел все это, но ничего не сказал. «Может быть, так и нужно»,— думал он; ему казалось, что все это как-нибудь пройдет. «Угодники Божий помогут ему». И он усердно им молился.

Дмитрий ушел.

«Ведь скоро придет»,— размышлял его отец и стал приготовлять завтрак для своего милого сына.

Он казался ему теперь особенно близким сердцу.

Уж солнце поднялось над островершинными елями, ветер поднимался и утих, клесты и щуры пели и перестали и снова переговаривались, а Дмитрий не возвращался; к полудню время перешло, печку давно закрыл охотник в своем пывсяне, а сына его нет. «Не приключилась ли с ним какая беда?»— мелькнуло как молния в мозгу Максима. Наскоро одевшись, вышел он из избушки.

Ветер снова подул с севера. Стало холоднее. Лес тихо шумел, махал своими холодными ветвями.

— Гиу-гиар-ляо!— восклицал снегирь на елке.

— Виарляо!— говорил щур-уркай.

— Геп-гип, гип-геп!— ворчал кривоклювый клест, выставляя свой красный зоб с высокой сосны навстречу косым осенним лучам.

— Тэд-эд-эд-тэдэрлей!— где-то пел глухарь.

«Птицы Божии,— молился Максим,— языка вашего я не понимаю, но спасите сына моего. И вы все звери лютые, рыскучие, и ты, зеленый лес дремучий, у тебя много силы в корнях, в стволах, в ветвях. И ты, солнце красное, Божье лицо солнца, помогите вы сыну моему».

Так молился Максим, который сколько был христианином дома, столько же был язычником в лесу.

Подошел он затем к заячьим петлям между двумя кустами жимолости и маленьких лип. Заяц висел в петле, еще теплый. Охотник вынул его и положил в лаз.

Дмитрий-то, видно, здесь не был. Пошел Максим к ловушкам — чэс. Там глухарь попался; он был приплюснут ударом ловушки-бревна. Максим и его взял и, крестясь, положил в лаз.

Так обошел он все угодья по мягкому снегу, раздвигая руками тяжелые ветви сосен и елей, и везде изобилие было добычи. Но сердце охотника не радовалось, а как раз наоборот, еще более омрачилось, потому что нигде не было видно следов сына. Значит, он куда-то ушел, даже не посмотревши на охотничьи угодья и не полюбовавшись добычей. Или же ветром смело следы его?

Вернулся Максим домой, запер в чулан и зайца, и глухаря, и двух рябчиков. Сам даже не поужинал и, не раздеваясь, лег на нары.

— Сын мой, где ты?— шептал он.

Вечер наступил. Потемнело в лесу, ветер подул сильнее с севера и опять зашумел в трубе и где-то на крыше избушки.

Впереди ужасно долгая ночь, а Дмитрия нет. И показалось охотнику, что сын его лежит на снегу под кустиком, а он сам здесь, в тепле, лежит на нарах и ждет Эта мысль пришла внезапно. Как безумный, поднялся он и, одевшись наскоро, взял ружье и вышел на улицу. Луна чуть-чуть поднималась из-за лесу. Зная хорошо местность, Максим обошел кругом своей избушки все рощи, потом спустился к реке Вишере. «Не ушел ли он к охотникам на речку Пукдым?»— опять промелькнуло в его душе.

Идет он на Пукдым, идет всю ночь, не зная устали и забывая голод. К утру пришел в избушку охотников к восходу солнца. Там его соседи промышляли. На вопрос Максима, не видали ли сына, охотники ответили, потягиваясь на нарах, что не видали.

Но потом, взглянувши на Максима, сами испугались, догадавшись, что что-то недоброе случилось с соседом.

— Максим, на тебе лица нет,— сказали Иван и Семен. Иди домой, Дмитрий, видно, туда ушел, а то рассуди — ни ты, ни мы нигде следов не видали.

Максим рассказал им все подробно, сидя у печки: и про порчу сына, про шеву, которую дали ему в пиве еретики. Иван и Семен, выслушав его, снова повторили свой совет: идти Максиму домой и обратиться к колдуну Игнату из Одыба, который вылечивает травами грыжи и выгоняет шеву и даже наводит порчу на того, кто выпустил эту шеву.

Максим побывал еще на Енъю и в других местах у разных охотников, и, не нашедши своего сына, отправился в свое село.

*   *   *

См. : Коми топонимический словарь · Вишера.

Вернувшись домой, он, крестясь, поднялся на скрипучее крыльцо и, крестясь же, вошел в избу.

Дмитрий лежал на печке. Он недавно пришел и всю ночь где-то бродил по неизвестным местам; его преследовали неизвестные люди: все хотели застрелить его, да не могли и гнались до дому.

«Если завтра не убьют они меня, тогда беде миновать. Но «он» все растет и поднимается, когда он дойдет до горла, тогда задушит меня»,— так закончил свой бессвязный рассказ Дмитрий.

У Максима упала душа. Он прикоснулся рукой к голове сына,— та была очень горячая.

Прошла неделя. Максим был у разных знахарей. Те глядели на воду и читали заговоры.

«Твой сын испорчен» — сказали они в один голос, даже указали человека, который сделал порчу: это старик из Одыба, безобразный, кривой, он положил шеву в хмель пива.

Когда сын успокаивался, говорил: «Тятя, тятя, еще поднимется на вершок, и я умру».

Наступила глубокая ночь. Максим стоял на коленях и молился. Свечка не угасла.

На утро Дмитрия не стало.

Отец рассказывал всем, что он задохнулся.

Деревянный гроб сделали соседи, положили туда Митю, и снесли гроб (горт) на кладбище.

«Это, конечно, сон»,— думал Максим и делал все, как во сне. Он то рассказывал всем, что был в лесной избушке, то вздыхал, то плакал, иногда был совершенно спокоен, думая: «Это что-нибудь так, шутя».

В землю опустили его сына. «На время же это»,— но-чему-то казалось отцу. Он даже удивился, когда прикрыли гроб землей. «К чему так много земли?— бормотал он.— Можно бы и поменьше».

Вернулся он домой. Все бы ничего, только голова тяжела. Свинцу, что ли, налили ему в голову? Как-то мотает, глаза мокрые, плачет что ли?..

После суровой и долгой зимы опять наступила весна. Солнце засияло на небе.

— Киу-гиар-ляо!— пел краснозобый снегирь.

— Виарляо!—вторил щур ему на елке с красными шишками.

— Гип-геп, гип-геп,— выкрикивал клест, радуясь весне.

— Тэд-эд-эд-тэдерлей!— тянул самец-глухарь, токуя на тающем снегу.

— У-у,— произносил филин, хотя никто не приглашал его участвовать в дневном хоре.

Охотники партиями возвращались из лесу на весенние праздники. Максим ходил по деревням по делу и без дела.

Он рассказывал всем желающим слушать о своем сыне, как он с ним на охоте был в избушке, как он искал его и нашел у себя дома. Слезы текли по щекам его.

Все слушали Максима, жалели, поддакивали, головой качали, давали поздние советы, как и чем надо было поить сына. А когда он уходил, вслед ему говорили:— «А старик-то ведь свихнулся от своей тоски по сыну».

*   *   *

Примечание. Автор К.Ф.Жаков. Впервые опубликовано в "Известия Архангельского общества изучения Севера", 1911, #3, 1 февраля, стр. 200—204. Текст адаптирован, публикуется по изданию "Под шум северного ветра", Сыктывкар, 1990.