Каллистрат Жаков, Языческое миросозерцание зырян (1901)

источник: Науч. Обозрение, 1901, #3, стр.68-84.
автор Каллистрат Жаков






В краеведческом музее, Троицко-Печорск.

Кто путешествовал по берегам рек — Выми, Пожега, Вишеры (притоков Вычегды) — и видел сосновые дремучие леса и белый ягель у корней сумрачных деревьев, "дикую розу" (шиповник) на полянах и морошку в беспредельных болотах, кто слушал однообразный шум многоводных лесных потоков, бродя по еле заметным тропинкам в больших "волоках", где деревни являются редкими оазисами, кто все это видел и вдумался в величие и простоту этой природы и власть ее над человеческим воображением, тот придет к заключению, что народ, живущий здесь, должен до сих пор держаться политеизма, верования, сущность которого в олицетворении великих явлений природы.

Если же путешественник обратил внимание на короткое лето с частыми неурожаями, на долгую зиму с глубокими сугробами снега, с яркими звездами на далеком, холодном небе, на синие сумерки пред утренней и вечерней зарею, на пурпурное солнце над белыми холмами (восходящее на юге и тотчас же заходящее), на таинственную тишину в бесконечных лесах, где в морозном воздухе раздается только стук дятла зимою и пение клеста и щура раннею весною, — то он добавит к своему заключению, что воображение жителей этого края должно быть поражено таинственной, спокойной, суровой природой и полно своеобразного грубого мистицизма и недоверия к природе и человеку.

Действительно, воззрения народа, живущего по Вычегде, Выми, Пожегу, Вишере, полны мистического взгляда на природу и человека, суровой таинственности и глубоко скрытого в сердце недоверия к окружающему.

Сказки, отрывки старых поэм, уже забытых в целом, суеверия, гадания, приматы, взгляды на колдунов, на порчу людей, отношения человека к явлениям природы и к животному миру — все вводить вас в мировоззрение, которое не что иное, как язычество, несколько измененное, смягченное христианством, но не уничтоженное им. Каждый, вникающий в это, невольно увлечется мыслью, надеждой, что можно воспроизвести язычество на основании многочисленных пережитков его.

Так как нет ничего полезнее, как мне кажется, изучения основ чуждых для нас мировоззрений, искания переходных форм между ними, когда рассматриваются разные мировоззрения в преемственной связи во времени, как геологом пласты земли, то я считаю не бесполезной попытку воспроизвести, хотя в бледной схеме при неполноте данных, языческое миропонимание зырян.

Анализ их поверий, сказок, суеверных преданий, примет, народных игр и синтез их элементов будут для нас методами этого опыта. Хотя окончательное, полное доказательство таких построений не может основываться на материалах, найденных только у зырян, а требует всестороннего психологического изучения племен, ближайших по родству зырянам, — вотяков, черемисов и др., но самый этот опыт полезен для возбуждения интереса к подобным исследованиям.

Дремучий лес окружает зырян. Этому лесу они не знают конца. По свойству первобытного человека — все уподобить себе, олицетворить, — одухотворить, — этот лес стал для него живым существом, могучим, таинственным, грозным (шум леса в непогоду, эхо в нем в тихое время наводили дикаря на мысль, что лес — существо живое).

Прошли столетия, когда это грозное существо разделилось в уме некультурного человека на два существа, на лес, полный чудес и тайн, и на сурового хозяина в нем, бога лесов.

Какое представление имели зыряне о боге лесов в языческое время?

Суеверия и сказки, собранные в разных местах, дадут материал для построений, дадут возможность умозаключить на основании последовательных изменений во взгляде зырянина на бога лесов о первичном, языческом его воззрении на него. Перемены же во взгляде зырянина на этого бога, совершившаяся во времени, теперь распределены в пространстве: пережитки старой веры, т.е. суеверия жителей у верховьев Выми, Пожега, Вычегды отличаются большой древностью, чем поверия жителей при устьях тех же рек. Верховья рек, места глухие, меньше подвергались влиянию культуры, чем селения при устьях притоков Вычегды. Сами крестьяне об этом знают.

Когда я их расспрашивал об их суевериях, колдунах, они все посылали меня к истокам Выми, Пожега, Вишеры, Вычегды. "Там, там все чародеи, туда убежали от св. Стефана, просветителя зырян", говорили они.

Действительно то, что рассказывается о деяниях "лешего" (лесного бога) у верховьев Выми, Пожега, отличается серьезностью и глубиной, суеверия же и рассказы в селах по среднему течению Вычегды — шутливым характером, определяющими безбоязненное отношение к бывшему своему богу.

Женщина с верхнего течения Вычегды рассказывала мне, что до сих пор лесной дух или его жена уносят новорожденных детей и на место их приносят уродов, которые с виду кажутся людьми, но обращаются в осину, если положить на них корыто и прикоснуться три раза топором этого корыта. Крестьянин с верховья Выми передает, что лесной хозяин (леший) живет в густых чащах леса, в дебрях. Когда строят дом в таких местах, то вечерами на закате солнца леший кричит и пугает жителей. Вымчане рассказывают, что в старину он чаще являлся людям.

Охотники по Выми, приходя в лесную избу, приговариваюсь: "избушка-матушка, пусти ночевать, храни нас здоровыми, невредимыми".

Этот обычай, быть может, остаток религиозных обрядов в честь лесного бога. Несомненно в лесу там и сям стояли деревянные кумиры его. Они были так же часты, как часты теперь часовни по деревням и кресты по дорогам, что свидетельствует о набожности зырян.

Кроме прямых указаний в житии св. Стефана на существование идолов языческих богов, имеется рассказ, указывающий на это посредственно. Сущность рассказа в том, что один охотник сделал себе товарища из осины, человекоподобную фигуру. Ов предлагал ему свою дружбу, звал его к жизни. Дерево долго оставалось деревом, но, наконец, раз человек из осины улыбнулся, затем вскоре встал и стал ходить и есть, как живой человек. Хотя охота была удачна у двух друзей, но охотник стал бояться человека из осины и однажды, послав его подальше в лес за охотой, сам убежал домой. Его друг пришел за ним и, несмотря на то, что все двери дома были заперты с молитвами, он перегрыз все и вошел в избу. В это время раздалось пение петуха и человек из осины упал, одеревенел и был сожжен. Мораль рассказа — не делай себе кумира, прежнего бога, что доказывает в свою очередь, что в старину такие кумиры были в лесу.

Крестьяне при устьях Выми и Пожега передают в ином тоне суеверные рассказы. Иногда, говорят они, леший бывает недоволен удачной охотой зырянина, потому что ему жаль зверей и лесных птиц. В таких случаях он, явившись к охотнику, предлагает ему померяться силами, тянуться на палке. Кто перетянет на палке, того и добыча вся. Но зыряне нынче стали сметливы: охотник привязывает себя веревкой к крепкому дереву и смело садится тянуться на палки с лешим. Когда веревка и пень (дерево) затрещит, обыкновенно лесной хозяин спрашивает, что это трещит.

— Это твои кости, — отвечает ему охотник.

Испуганный этим, прежний бог быстро оставляет человека, удивляясь его силе. Раз дерзость охотника дошла до того, что он накалил камень, на котором перед тем сидел сам бог леса без всякой одежды. Когда последний снова вернулся и сел на тот же камень, то, понятно, обжегся и с криком и с воплем ушел из того места и больше там не являлся.

Нельзя впрочем сказать, чтобы человек всегда оказывался хитрее лешего даже и при устьях рек. Раз тот же "лесной дух" в образе человека квартировал три года у одного крестьянина и ушел, не заплатив ни копейки. Уходя, только сказал: "приходи на Слудскую гору, там получишь деньги, если застрелишь первого встречного". Так как крестьянин на Слудской горе встретил в первый день — сироту мальчика, во второй — солдата, в третий — священника, то и не решился никого застрелить и не получил "клада".

Так видим мы, рассматривая суеверия разных мест, как постепенно бледнел страшный образ прежнего бога, как человек, переросши свой прежний идеал под влиянием новой религии, начал шутить над тем, чего он раньше боялся. Но старое борется упорно с новым: ведь оно веками создавалось, сроднилось с жизнью и с тайными желаниями и с необъяснимыми чувствами человека. Вот почему шутка иногда кончается печально.

С другой стороны, держась главным образом суеверий, пустивших корни у верховьев рек, разбирая их составные элементы и углубляя их сочетания, мы видим пред собою прежний образ языческого лесного бога. Гигант ростом, он был хозяином всех лесных богатств, дичи и кладов. Он бродил по дремучему лесу, взметая вихрем снег зимою и хвою и листья летом. Любя почет и уважение, с удовольствием смотрел на деревянные кумиры, его изображавшее, украшенные мехами. В сердцах требовал человеческие жертвы. Волхвам он сообщал будущее и тайны леса (на что указывают гаданья). От него зависело пригнать или угнать с того или иного места зверей и птиц, которых ловили зыряне. "О-хо-хо-хо!" (это восклицание повторяется охотниками в рассказах) иногда протяжно восклицал он, со свистом исчезая между деревьями, недовольный зырянами и предвещая им страшное будущее. Волхвы тогда научали устрашенный народ, как умилостивить своего бога.

Зыряне живут по берегам Вычегды и притоков ее (также Печоры и др.). Река их кормит и поит. Они ловят в ней бесчисленное множество рыб. Реки же являются путями сообщения зырян. Поэтому другой цикл рассказов, поверий, сказок касается воды и хозяина ее — водяного.

Жители по реке Выми рассказывают, что они и теперь, когда приезжают на реку или на озеро для рыбной ловли, намазывают кусок хлеба маслом и бросают его в воду со словами: "Вöрык-ва матушка, носи нас здоровыми, смотри за нами, храни нас и дай нам много рыб, добычу на целую лодку".

Это молитва, по-видимому, самой воде, реке, а не водяному, жителю ее ("Вöрык-ва" состоит из двух слов: "вöрык" напоминает слово вöрысь — из лесу, лесной; слово "ва" — вода, так что вöрык-ва, весьма вероятно, означает "лесная река").

Может быть, в период фетишизма человек молился самой воде, потом он предположить - душу в воде, подобно тому, как он и в своем теле признавал душу. Душа воды - водяной, бог воды. С падением языческого миросозерцания остался прежний фетишизм и неопределенный страх перед водой. Сохранилась и молитва ей.

Итак, сложное психическое образование — представление о боге воды, развившееся в течение веков, теперь обратно распадается и исчезает в душе зырянина, как развиваются и разлагаются сложные тела природы, а фетиш — вода, простое олицетворение ее и неопределенный страх перед водой, как простые психические процессы, до сих пор пребывают, или повторяются. Впрочем, мало имея данных, мы оставим в стороне эту интересную и трудную проблему, а спросим себя: как представлял себе зырянин бога своих многоводных рек?

Старый крестьянин с верховьев Выми мне рассказывал, что он сам видел водяного. Последний показался ему в образе кошки, плывущей по реке. Его товарищ ему шепнул, чтобы он бросил водяному кусок хлеба или что-нибудь другое. Эти слова можно считать за доказательство, что жертвоприношения были царю воды. Впрочем, имеются и более убедительный данные. В старину крестьяне, говорят, бросали в воду серебро, как подарок водяному. Лошади тонут часто в реках, благодаря ему же: он их тащит на дно. "Не выдра, которая живет только в малых речках, а сам водяной топит лошадей". Кто перед утопленниками веселится, как бы радуясь жертве? Никто, как водяной. Многие даже перед свой смертью видали его на берегу или в воде. Очевидно, он любит человеческие жертвы.

Теперь даже при устьях притоков Вычегды бросают ковриги хлеба в те места в реке, где много народу тонет.

Хотя водяной принимает разные образы, все же чаще он представляется в виде человека. Поэтому народ рисует его, как величественного человека с большой головой. Он иногда выходит на берег и чешет свои темно-зеленые илистые волосы. На нем одет зеленый кафтан. Зубы у него, говорят, железные. Когда бросается он обратно в воду, поднимается буря и валы высоко скачут в бешеной пляске.

Очевидно, это был бог величавый, сильный, быстрый, страшный. Он обладал большими богатствами в реках и в морях. За жертвоприношения и за льстивые мольбы он давал рыбу зырянам и позволял им ездить по рекам.

Третье занятие зырян, после охоты и рыбной ловли, земледелие. Оно зависало от других богов, от солнца, бога грома и молнии, ветров.

Об них, также о боге или богине луны, о главном, высшем боге Ен — мы не имеем никаких непосредственных сведений.

Суеверий, касающихся этих богов, почти не осталось. Это могло произойти от двух причин. Во-первых, эти боги меньше имели дела с людьми, о них было меньше рассказов; они жили все далеко, на небе. Во-вторых, на обезличение некоторых из них, например Солнца и Луны, сильнее действовало христианство. Главный же бог Ен совпал с христианским Богом. Некоторые из них замещены в воображении народа св. угодниками, причем св. угодникам приписаны свойства языческих богов.



Панно "У священного дерева", береста, глина. Валерий Торопов, персональная выставка, Коми Национальная Галерея, Сыктывкар, 2009.

Нам нужно искать другие источники — обратиться к обычаям, обрядам, к народным играм. Если же и эти источники не утолят нашей жажды знания, обратимся к общераспространенным сказкам, предварительно убедившись, что эти сказки туземного происхождения, что они отрывки старых поэм, древних сказаний.

Я и записал одну такую сказку.

Но прежде чем перейти к ней, к источнику, в давности которого или правдивости можно сомневаться при отсутствия иных пережитков старины, согласных с содержанием и логикой сказки, поищем кое-каких сведения помимо ее.

В житии св. Стефана, епископа Пермского, (написанном Епифанием, который лично знал проповедника) говорится, что в селе Гам была кумирница и там были идолы языческих богов, между прочим Войпеля и Йомалы. Народная легенда о св. Стефане и волхве Паме утверждает, что возле кумирницы в Гаме был золотой кумир, внутри кумирницы серебряный и золотая старуха с ребенком на коленях.

Слово Войпель значит ночь-ухо, ночное ухо, сторож ночи. Вой означает также север. Так как ветры в этом край чаще дуют с севера, то Войпель — сторож севера и ветров и также ночной сторож — мог быть богом ветров и домашнего скота. Теперь покровителями скота являются св. Власий и св. Георгий. В народных сказках везде упоминается Йома (Йомала) - злая волшебница, которая опять же могла до принятия христианства быть старухой, богиней тех или иных сторон хозяйства: так как она и теперь иногда ворует детей и в сказках везде является вороватою, то можно думать, что она любила человеческие жертвы, в особенности детей.

Имя бога грома и молнии не дошло до нашего времени. Может быть, сам Ен был богом грома и молнии, столь величественных и страшных явлений природы, совершающихся на небе, где обитал и Ен. В настоящее время мысль народа двоится. То он думает, что Илья Пророк причина грома и молнии, то, по его представлению, Господь Саваф преследует в грозу демонов своими огненными стрелами: там не меньше в Ильин день народ в благодарность за хорошие сенокосы посвящает церкви "первотельную" корову или быка. Корова или бык, освященные при церкви съедаются миром. В одном селе на Вишере в старину прибывал к этому дню из лесу дикий олень, которого и посвящали церкви. Нынче это явление прекратилось, вместо оленя посвящается бык. Все эти обряды — яркое доказательство, что в языческое время богам приносились жертвы в разные времена года и что у зырян был бог, покровительствовавший сенокосам. Если это не был сам Ен, то кто-нибудь из его помощников, которому приносилась жертва. Самому великому Ен зыряне жертву приносить не решались, ни даже молиться, они себя не считали достойными этого. Конечно, Ен все же не мог быть покровителем зырян, жалея их, хотя бы они и не смели ему молиться.

Суеверий и преданий не существует относительно бога солнца. Но остались игры, напоминающие обряды чествования этого светозарного бога. В "заговении" Петрова поста и в самый Петров день в Устьвыми молодые люди переезжают в лодках через реку на зеленый луг при слиянии двух рек, устраивают там хороводы и поют песни целый день. (Впрочем теперь забываются уже и эти игры).

Прежний праздник богу солнца разделен Петровым постом на две части — на день до поста и на день после поста. Вероятно этот праздник был приноровлен к летнему солнцестоянию (солнцевороту).

Уже нет идеи, продолжается еще действие. Нет веры в бога солнца, игры до сих пор существуют в честь его. Нет религии; обряд еще остается. Следовательно в поступках, в обычаях и нравах, также в словесных произведениях народа, в его душе, нужно искать элементов его прежнего миросозерцания.

Упомянем еще о дне Ивана Купала.

Накануне этого праздника зыряне парятся в банях вениками с купальницами. Молодые люди (в некоторых местах) идут на берег реки, разводят костры, бросают веники в реку, загадывая, что если веник потонет, исполнится желанное, и наоборот. Эти остатки язычества вместе с рождественскими гаданиями посредством вращения хлебов, напоминающего обращение солнца, свидетельствуют, что культ солнца существовал у зырян.

Теперь перейдем к упомянутой выше сказке. Она очень распространена между зырянами: ее дети и взрослые знают (весьма возможно, что она отрывок большой поэмы, потому что имеются другие отрывки, напоминающие своим ритмом и содержанием эту сказку). Приведу здесь целиком ее.

Жили были Чокыр и лиса (кто такой Чокыр, трудно сказать, это старо-зырянское слово. Одни говорят, что это молодая или старая лошадь, другие — что это простоватый человек).

У них хлеба не стало, и кинули они жребий, кого заколоть для пищи. Жребий указал на Чокыра. У лисы не было чем заколоть его и пошла она к Чадо за ножом (кто такой Чадо, тоже неизвестно).

Чадо, Чадо дай мне нож твой,
Чокыра зарезать
(Чтоб была) мне бедной
Свежая пища

говорит лиса. Чадо отвечает: Иди к Ену за брусом, чтобы выточить нож. Лиса идет к Ену, и обращается к нему с просьбой:

Великий Ен, бог мой,
Брус твой дай мне
Нож у Чадо отточить —
Чокыра зарезать —
Мне бедной лисе
Свежая пища.

Ен отвечает: "Моего бруса тебе не вытащить, иди к луне за ее быком, тот, может, вытащит великий брус мой". Лиса продолжает путь и доходит до луны.

Луна, о светлая луна!
Быка своего дай мне
Божий брус вытащить —
Нож у Чадо отточить —
Чокыра зарезать —
Мне бедной
Свежая пища.

Луна посылает лису к солнцу. "Иди к солнцу, сын его может выгнать с поля моего быка".

Лиса и к солнцу идет.

О солнце, солнце!
Дай мне сына своего
Выгнать быка луны
Божий брус вытащить
и т.д.

Солнце находит свою отговорку и посылает лису к зайцу за молоком для голодного сына солнца; заяц шлет Лису к осине, осина — к Мою, Мой — к кузнецу. Кузнец убивает лису.

Так хитрость лисы не удалась и остался жив простоватый Чокыр, благодаря богам.

Вот эта сказка. Оставив в стороне Чокыра и Чадо, также Моя, неизвестных нам, обратимся к другим членам сказки.

Лиса идет к высшему богу Ен за брусом. Ен говорит, что его брус большой. Что это за брус? Брусяная гора возвышается недалеко от Уральских гор, там зырянами отламывается брус. А Ен, главное божество, которому зыряне не смели молиться, жил вдалеке от них, на небе. Горы Уральские идут к небесам, вершины их были близки к Ену, и брусяная гора, недалеко отстоящая от хребта, была, очевидно в непосредственном владении Ена.

Итак мы находим смысл этого места сказки. Ен, далекий от людей, жил на горах, на небе, около брусяных гор. Нуждающиеся в брусе брали его у бога.

Ен посылает лису за быком луны. Целую гору может вытащить только бык луны. Но лисе был нужен только кусок, а не вся гора бруса. Ен, конечно, это понимал и дал подходящий ответ вероломной, хитрой лисе, ответ, согласный с характером зырян и их богов. Они сами и их боги прямо не отказывают просьбе, но настолько хитры, что находят остроумные отговорки. Ен не мог же дать брус лисе на убийство Чокыра.

Мы видим согласие фактов географии и психологии со смыслом сказки.

Луна посылает лису к сыну солнца: только сын солнца может выгнать с ноля быка луны. Что это значить, — произвольная выдумка, нелепица, повторяемая народом из поколения в поколение, или здесь имеет нечто реальное в физической природе и основу в языческой религии? Обратим внимание на одно зырянское слово. Радуга по зырянски Öшка-Мöшка, буквально бык — корова. Народ говорить, что радуга пьет воду из реки. Кто выгоняет этого быка с небесных полей, с облачных равнин? Свет солнца, лучи его, сын солнца. Поднимаются тучи, появляется солнце на другой стороне неба, на тучах обрисовывается семицветная радуга.

Мы видим здесь согласие фактов физики и филологии, предвосхищенное сказкой.

Если правда, что суеверия народа имеют свои корни в прошедшем миросозерцании, если правда, что народные словесные произведения — отражение минувших воззрений, то нужно дать этой сказке значение, счесть ее за отрывок старой теологии и мифологии, если не видим противоречий между названиями предметов и явлениями природы с одной стороны и со смыслом сказки с другой.

Я думаю, эта сказка — зеркало, хотя и потускневшее от времени, отражающее образы старых верований, простую жизнь старых богов.

Так, у луны, небожителя (по зырянски луна — тöлысь мужской: неизвестно в мужском или в женском образе понимал народ луну), имеется радуга, бык-корова. Луна занимается скотоводством. Может быть, она бог или богиня домашнего скота, которого серебряный кумир в кумирнице Гама? Неизвестно, а житие св. Епифания называет имя Войпель, а не тöлысь, хотя луна ходить ночью по небу, а Войпель значить ночное ухо.

Здесь нужны доказательства, почерпнутые из старых верований вотяков, черемисов и др.

Конечно, нет ничего противоречащего народному мировоззрению в том утверждении сказки, что сын солнца голодает и питается молоком зверей, зато ведь сын солнца дает им тепло и свет, им и всему миру.

Так сказка открывает нам жизнь высших богов. Ен сидит на брусяной горе, великий, спокойный, как лик неба, бог добрый, но люди недостойны его, и он от них далек. Луна ходить по ночам по небу, как бы дозором, может быть пасет скот свой. Сын солнца иногда выгоняет с облачных полей быка луны на водопой, к прозрачным струям северных рек. Сын солнца ходит по земле, питаясь молоком зайца и, быть может, прочих зверей, он всем им равно дает и свет, и жизнь. Боги эти справедливы и мудры, не дадут хитрой лисе съесть простоватого Чокыра. С этим вполне согласно "мнение народа, что в старину боги ходили по земле, были доступны, близки людям, и небо было близко, и низки облака, Урожаи были прекрасны. Вместо теперешней длинной соломы в злаке был длинный колос, стебель же был короток, как теперешний колос. Хлеба было так много, что крестьянки употребляли блины вместо детских пелен (что, впрочем, было нехорошо и этим они прогневали доброго бога Ена).

Так жилось в старину. Сказка и народное верование приближают к нам сонм языческих богов из бездны прошлого.

Хотя полное доказательство и развитие этой синтетической постройки возможно только тщательным изучением племен, ближайших по языку зырянам: вотяков, черемисов, мордвы и т.д., но, тем не менее, такое представление о языческих богах зырян не произвольно, а основывается на согласии фактов, указанных выше, и на знании характера народа.

Кроме этих главных богов были у зырян еще другие покровители: бог огня и богиня-пряха, которая выдала женские рукоделия. По крайней мере, некоторые суеверные рассказы ясно на это указывают.

В старину девичьи "посиделки" иногда посещала страшная старуха с огромной прялкой и с куделью и пугала людей. Отрывки заговоров, найденных мною в глуши у верховьев Пожега, тоже указывают на богиню рукоделий и народного лечения. Вот один заговор: "Во имя отца.... ...Пресвятая Владычица Богородица шелковые кудели прядет, шелковыми нитками шьет, шелковыми нитками одной иглой. Зашивает всякие раны..., чтобы кровь не бежала".

Зырянский заговор переведен на ломанный русский язык чародеями и прежняя богиня переименована в Владычицу Богородицу. Это случилось под влиянием христианства и преследования волхвов-язычников. Языческим молитвам они придали христианскую форму. Отрывок другого заговора указывает на бога огня: "В чистом поле есть храмина, сидит Царь-Мар, тот человек добывает огонь палицей, затопляет свою медяную печку и т.д."

В одной из сказок говорится, что из трех братьев, крестьянских детей, получил огонь из рук старика в лесу только тот, который сумел рассказать этому старику интересную небылицу; другие два брата не только не получили огня, но старик содрал с их спин по ремню.

Мы до сих пор говорили о том, как зырянин олицетворял великие явления природы — шум леса, волнение реки, гром и молнию, течение светил, как он представлял себе своих богов, полудухов, полутелесных существ, скрытых, по его мнению, в телах природы, в лесах, в водой, в солнце и луне, в небесах. Это представление было объяснением явлений природы и разъяснением своего положения в мире и смысла и цели жизни.

Наикратчайшим путем, уподоблением себе явлений природы, антропоморфизмом, возможным на той ступени культуры, на которой стоял народ, достигалось все, к чему стремятся теперь образованные народы, неудовлетворенные тысячами прежних решений, предложенных их предками.

Но полнота мировоззрения не исчерпывается только взглядом человека на явления природы, она требует еще уяснения, как смотрит он на животный мир и на самого себя.


Подобно тому, как у остяков до сих пор существует культ медведя, — так, напр., они клянутся на черепе медведя, думая, что клятвопреступник будет съеден им, — и у зырян существовал культ медведя и ящерицы. Эти два животных являются центральными в их повериях, рассказах, полных суеверия.

Крестьяне говорят, что когда плюнут на ящерицу, она хвастается перед солнцем, что ее, ящерицу, люди поцеловали. Солнце ящерицу очень не любит и такое заявление ее для него очень неприятно.

Темные тучи, морозы тоже враги солнца. Ящерица, весьма вероятно, принадлежала к сонму темных божеств. Название ящерицы (по зырянски пежгаг — поганое насекомое, поганая гадина, чёдзюв — злое, всеведущее, коварное существо) показывает, какой великий страх чувствует зырянин перед этим безвредным животным и как велика ненависть его к этому шустрому пресмыкающемуся. "Шева", злая сила, порча, таинственное существо, которое "портит" людей, вселяясь в них, которое говорить устами человека в "кликушах", эта "шева" (зырянское слово), по мнению народа, культивируется колдунами каким-то образом в головном мозгу ящерицы.

Имеются сказки, из которых видно, что ящерица может дать человеку разумение языка зверей, птиц и трав. Она же является в рассказах злой сторожихой дорогих кладов. Говорится также о том, что иногда ящерица входит в человека во время его сна. Тогда человек заболевает и никакие лекарства не помогают ему. Через год больного покидает ящерица со всеми своими детьми на том же самом лугу, где она вошла в него.

Таким образом, весьма вероятная формулировка отношения зырянина-язычника к ящерице будет такова: народ ненавидел ее и боялся ее, как образа злой богини, волхвы же посредством особых заговоров и молитв пользовались ее всеведением для предсказывания будущего уразумения мыслей и тайных желаний своих врагов.

Большую любовь и уважение питают зыряне к медведю. Крестьяне по рекам Пожег и Выми утверждают, что медведь, кроме лица, точь в точь как человек, что он человеческого рода и понимает языки всех народов. Старые охотники при облавах на медведя над берлогой кричали: "абу, абу (нет, нет)". Если бы они произнесли "выим, выим", т.е. есть, есть, то медведь понял бы, что про него говорят, что он есть в берлоге, что он найден, что оскорбило бы его, как хвастовство охотника. С молитвами и с благоговением зыряне начинают охоту на медведя. Расхвастайся они перед охотой, оскорбится медведь и тогда не возьмут его ни пуля, ни нож — пуля пройдет мимо, нож не прикоснется к нему. Тогда останется одно охотникам — обрезать свои волосы на голове и жечь их на раскаленных угольях и проходить сквозь дым. Этим путем можно очиститься от всякой порчи. Недаром благоразумные люди в старину "дымились" каждую неделю.

Медведь отличается, по мнению зырян, благородством. Он говорит часто: "я вижу каждый день голоухих (людей) и не трогаю их, а они, как только меня увидят, бросаются на меня с рогатинами, с ножами, с луками".

Медведь силен и очень разумен, если бы не Ен, не его повеление, человеку никогда бы не убивать его. Ен велел медведю бояться человека. Только поэтому бывают такие случаи, что медведи умирают со страху, увидав человека неожиданно; врасплох, или почувствовав его прикосновение.

Медведь может быть человеком и человек может быть медведем: в старину это совершалось часто когда люди умели "оборачиваться". Есть также рассказы, что по снятии шкуры медведя под ней охотники находили золото и серебро. Все это показывает, что медведь некогда был богом зырян, который по своей воле и по повелению Ена при скромности охотников при знании заговоров или молитв, давался в руки язычникам-зырянам и, как бы сочувствуя их бедности, позволял себя убивать и пользоваться его шкурой.

Как на братьев и сестер глядит зырянин на других зверей и птиц, живущих в дремучих лесах севера, тонко зная их жизнь и глубоко постигая их психику. Также было и в старину, судя по сказкам и повериям.

Теперь, при таком уважении, при такой преданности своим богам, при большой любви к животному миру, как глядел язычник-зырянин на самого себя, на ближнего своего?

Анализируя теперешние взгляды на человека, можно сказать, что зырянин не уважал человека, не доверял сосуду, и глядел на него, как на существо, которому известны тысячи средств, пагубных для него и для его хозяйства и который, может быть, ждет только случая, чтобы применить их к делу.

Человек по зырянски — морт, слово, корень которого напоминает ему землю. Человек — существо земное, скоропреходящее. У него нет наивности животных, чтобы любить его, у него нет величия богов, чтобы поклоняться ему, уважать его. Человек не достоин даже молиться небесному богу Ен. Язычники-зыряне давали знать св. Стефану, что, хотя они и знают великого бога Ен, не молятся ему, потому что недостойны беспокоить его своими просьбами, только низшим богам молятся они и приносят жертвы.

Зырянин-язычник или боялся человека, его заговоров, или не доверял ему, потому что человек хитер, себялюбив, или не уважал его, если встречал простоватого индивидуума. Это потому так, что жизнь его проходила в лесу, в одиночестве, промыслы его основывались на хитростях и заговорах: он хитрил перед богами, обманом убивал животных, заговорами портил лук и стрелы удачного соперника. Это так потому, что зыряне не знали общественной жизни. Они жили по деревням, состоящим из двух-трех домов. Деревни эти находились друг от друга на расстоянии сотни верст. Рекой или лесными тропинками вели они сношения между собою. Были, конечно, и села, торговые центры, но их было мало.

Прежний взгляд на человека, прежнее недоверие к нему сквозит в речах и теперешнего зырянина. Например, мы спрашиваем его про человека, который сегодня женится на его сестре или дочери: "сколько коров у него"?

— Говорить пять, — отвечает вам зырянин с таким тоном и видом, что, мол, кто его знает, — говорить, что пять.

— Он, говорят, выгодно продал масло, — продолжаете вы речь об его зяте.

— Рассказывал, — возражает вам зырянин с таким лицом и взглядом, что, мол, давно уж похвастал, чем хвастать можно, а на самом деле, кто его знает.

Такой взгляд на человека изменится в иной, более достойный его, только от света просвещения и от силы правосудия, но пока и то и другое еще мало доступны зырянам.

Две черты в характере зырянина, однако, могут утешить опечалившегося путешественника. Это — вера в силу человеческого слова и глубокое почтение и уважение к человеческому знанию, к учености, значит, уважение к тем свойствам человека, которые приближают его к богам.

И эти две черты намекают на тот мистицизм, который характеризует языческую религию их предков. Слово не только волхва, но и обыкновенного человека, по мнению язычников-зырян (отчасти и теперешних) делает чудеса. От дурного слова сохнет дерево, чахнут и умирают люди, и, наоборот, доброе слово дает мертвому камню жизнь и больному человеку желанное здоровье. Все дело в слове и в заговоре в частности.

Другая сила — знание. Нужно знать, когда какой заговор прочесть, какой ответ дать какому богу. Чародей — тöдысь — знающий. Знание приближает человека к богам, а сам он ничтожнейший из ничтожнейших, полный коварных дум, вредных знаний, вредных для ближнего, для его хозяйства, для его здоровья.

Только этой особенностью языческого миросозерцания можно объяснить поверие "вомидзь".

Вомидзь — это неизлечимая болезнь, происходящая от дурного слова, хотя бы сказанного непреднамеренно. Грубое удивление, льстивая похвала, слово, сказанное с завистью, тяжело действуют на тело и душу человека. Вот почему, похваливши осторожно своего соседа, зырянин добавляет: "слава Богу".

Кроме воззрений человека на природу, на органический мир, на самого себя, для определения его мировоззрения необходимо еще знать, доволен ли он этим видимым миром, или же он жаждет иной жизни, — полагает, что душа будет существовать после того, как тело приостановит свои функции, или, по его мнению, душа умирает вместе с телом, короче сказать, как глядит он на загробный мир.

К сожалению непосредственных сведений у нас опять не имеется о воззрениях на будущую жизнь язычника-зырянина. Но некоторый черты, намеки на эти верования все же дошли до нас в многочисленных сказках, которые так любит зырянин.

Бросается в глаза то общее во всех его сказках, что говорит о подземном мире. В дремучем лесу где-то лежит тяжелый камень; если его сдвинуть с места, под ним увидим подземный ход. Если спуститься по длиннейшей веревке, укрепивши один конец ее к какому-нибудь дереву, а другой бросивши в отверстие в земле, как бы кем-то, пробуравленное, то можно придти в иной мир, где светит не наше солнце и блещет другая луна, текут иные реки, волнуются нездешние моря, птицы там иные, и звери другие в лесах.

В реках и озерах "того мира" разлита "живая и мертвая вода".

В этот мир спускались герои для величайших подвигов, чтобы спасти жизнь своих матерей (даже мачеху), или сестер, похищенных непонятной нездешней силой (смертью, быть может) или чтобы наказать зловредного чародея, так много сделавшего зла на земле и скрывшегося в "тот мир".

Не возвращались никогда герои тем же путем, каким спускались под землю! Веревка то от той, то от другой причины постоянно обрывалась. Чудесная Ногай-птица возвращала их на родную землю, перелетая огромные пространства, полные пламени и смолы.

Сопоставляя этот мир с царством Туони, с потоком Маналы Калевалы, невольно думается, что этот подземный мир в языческое время был жилищем усопших, душ умерших людей. Вот почему возврат тем же путем невозможен, каким герой спустился туда. Нужна сверхъестественная сила, чтобы возвратить его в этот белый свет.

Теперь зыряне думают, что внутри земли обитают демоны и грешники. Такое воззрение вполне подтверждает наше предположение.

Внутри земли в языческое время жили языческие боги и язычники зыряне (герои), т. е. с точки зрения христианства там жили и теперь живут демоны (языческие боги) и грешники (язычники).Таковы элементы языческого миросозерцания зырян, измененные временем и жизнью. Мы можем создать только бледную схему из них, представляющую нам как бы силуэты языческих богов, как бы сквозь туман показывающую нам их дела и моления и жертвы людей.

Олицетворяя величественные явления природы — реки, солнце, луну, горы, облака, небо, радугу, первобытный зырянин постепенно открывал в них нечто вроде души.

В воде образовался дух воды — водяной, в дремучем лесу стал обитать лесной хозяин, сын солнца отделился от диска солнца; на небе и на горах воссел великий Ен, который иногда облекался в тучу и молнию, и раскаты грома наполняли мир. Боги и люди тогда внимали ему.

Царь воды, бог лесов и богиня Йома иногда требовали человеческих жертв, кроме золота, серебра и дорогих мехов Ен, солнце, луна — лучезарные боги были дальше от человека. Луна, блуждая между облаками, пасла радугу. Сын солнца выгонял ее иногда из облачных полей; ходя по земле, он питался молоком зверей, взамен света и тепла, которое он им давал.

Небо было низко и близки облака, а боги жили между людьми и люди между богами. Были меньшие боги и сильные существа — бог скота Войпель, бог огня — лесной старик, медведь — чародей и волшебница ящерица. Остальные звери и птицы были братьями и сестрами человека. Вся природа жила в тысячах живых существ, между ними терялся человек, как ничтожнейшее из созданий, недостойное поднять свою голову на светозарное небо.

Он был лукав, поэтому был ниже животных, он был смертен, а поэтому ниже богов. Только благодаря богам, — благодаря знанию слов, полных тайной силы и непобедимых чар, человек мог делать чудеса, в особенности волхвы, чародеи, любимцы богов.

Христианство не внесло внезапного переворота в этот мир своеобразной теологии и мифологии. Оно, по мнению зырян, проповедывало об их Ену, оставляя на местах других богов — лесного хозяина, водяного и только уничтожив их кумиры. Утверждение же христианства, что лесной бог, водяной и друг, демоны, враждебные Ену, долго было непонятно народу, который продолжал признавать их за "старых" богов. Впрочем, вопрос о двоеверии (какое существовало у других народов) мы оставим и будем довольны пока тем, что нарисовали бледную схему "видимого" и "невидимого" мира язычника-зырянина.

*   *   *

См. также: Коми легенды и предания, сост. Юрий Рочев (1984) и Digest, статьи Василия Налимова, Коми национальные символы, другие материалы в разделе Этнография.