К.Жаков · Эжол, 1905.

Автор рассказа К.Ф.Жаков, 1905.

Эжол! Эжол!

Может быть, у тебя найду я потерянную юность?

Да, в Эжоле найду я утраченный покой души!

Там живет Митя — прекрасный сказочник. Бывало в детстве, когда мой отец после тяжелой работы расположится на полатях на отдых, а я на печку заберусь вместе с матерью, тихая же серебристая луна белым светом, льющимся в окно, покроет резьбы и колонны отца. В эти божественные безмолвные сумерки сладкоречивый Митя рассказывал нам свои пленительные сказки. Сидя на голбце, он бывало начнет: «Жили-были два короля»... А сердце замрет мое от услады. «Жили были два короля и заспорили они меж собою. Один говорит: земля не имеет конца; другой нет, есть земле конец»...

Ах, как хорошо. Что-то будет? Кто-то из них прав? Есть конец, или нет конца земле?

«И вот два короля,— продолжает дивный Митя,— посылают гонца на край света разведать, есть ли конец земле...»


Работа художника Вячеслава Кислова, (1975, б., смеш. техника). Персональная выставка, Сыктывкар, 2008.

А чем дальше, тем интереснее. Там выступят девушки, прекрасные, как солнце, мудрые серые волки, благородные орлы, великаны, лилипуты... Мир чудесный, мир ни с чем несравнимый...

Митя, жив ли ты теперь? Рассказываешь ли свои чудесные сказки?

Скорее, скорее, верхом на рыжей лошадке помчусь я в Эжол через дремучие леса...

Высокие сосны стоят на дороге.

Тихо качаются их вершины. Шум ветвей, кажется, заключает в себе таинственное сказание севера. В нем читаю я историю богов, оставивших страну, но некогда обитавших в этом лесу; на этом небе, чуть видном в вышине через древесные ветви, ходили они, подобные людям, только ростом больше и прекраснее станом, по этому белому ягелю, что хрустит сейчас под ногами лошадки.

О, как прозрачно в этом древнем священном бору! Далеко, далеко видать между колоннами-соснами.

Я схожу с лошадки, встаю на колени и возношу мои молитвы в этом дивном храме под зеленым куполом, на белом ковре из ягеля!..

Какая прохлада здесь! Сколько жизни! Смотрите: тысячи разумных существ идут мимо меня, они заняты ремеслами, торговлей, домостроением, воспитанием детей — это мудрые муравьи идут меж цветами, разноцветными ягодами по зеленым листам роскошной травы, орошенной каплями росы...

Вот и кукушкин лен качается от дуновения ветра, а меж кустами дикая роза меня манит к себе...

Дети севера, как сладки, как дороги вы сердцу моему!

Молитесь же все со мной, молись вся природа, устремимся душой к непознаваемой сущности, неуловимому разуму, скрытому под величавой красотой этого дивного леса!..

Идите сюда, идите сюда, вернитесь вы, старые времена, старые порядки, боги древние, юность народов! Сюда, обратно, сюда, пусть душа моя сольется с вами! Заклинаю!..

Прошли обратно древние боги, вернулись вновь счастливые времена, золотая юность народов прилетела назад на прозрачных крыльях северного лета из прошедшей вечности. Сели боги на старые места. Ен сел на высокую гору, месяц — тэлысь, бог блестящий, пошел по небу, сладко улыбаясь, и сын солнца за ним на огненных крыльях гонит свои стада-облака по небесным равнинам, и радуга-эшкамэшка, бык неземной — появился на небе и пьет воду из истоков земных, сладкими струями насыщаясь. Бог леса, сын севера холодного, свистящий ветер Вихорь Вихоревич зашагал по лесу, вооруженный дубиной. Шум и треск, ломка деревьев. Зеленый кафтан лесного и красная шапка его то там, то тут мелькает между ветвями. Он с корнем деревья вырывает в злобе ужасной. Люди забыли принести ему жертву в свое время. Жена и дети его глядят, шушукаются, кричат и хохочут за ближними соснами.

Все старое вернулось. Звери, птицы — все стада лесного забегали мимо меня: олени, волки, лисицы, лоси, росомахи, песцы. Восстали прежние народы из чудских могил, они одеты в звериные шкуры, в их руках каменные топоры.

Вот зажили снова они в своих приютных землянках — смотрите, дым поднимается из их подземной трубы...

А это кто сидит на большом пне с кроткими глазами, длинными рыжими волосами и пишет что-то, задумчивый, на берёсте? Не Пам ли, Бурморт? А возле него суровый волхв, одетый в меха, украшенные узорами — какой гневный взгляд он на меня обращает...

Узнал, этот волхв — Пан-сотник, побежденный Стефаном... О, как страшно все это! Душа моя устала и сердце оробело в бесконечном лесу, где ураган бушует и вечерняя мгла уже спустилась в древесные сени. Ночь приближается, скорее!., и роща все более и более страшный и грозящий вид принимает...

Скорее, рыжая лошадка, скорее!.. И мчится она, топот раздается далеко в звонком лесу, а сзади шум и хохот, то ломаются деревья, то бурные потоки шумят в глубочайших ущельях...

Но вот что-то белое мелькнуло... То селение за последней рощей... Это Эжол, Эжол!..

У самого дремучего леса, на высокой горе деревенька! Но где же большой камень, который лежал в начале деревни? Я помню его с детства... Вот и камень, только разбился он на четыре части. Вот дом Порсьюрова, вон избушка солдата Егора у старого камня, разбитого временем. Эжол, Эжол, как ты мал стал, какие крохотные избушки! Совсем иное чудилось мне с детства!

А было село большое на высокой горе...

Кто-то живет здесь теперь, жив ли Митя?

— Как же, как же, Дмитрий Иванович,— говорят встретившиеся мужики,— он там, подалее. Он старостой ныне, только сегодня дома его нет.

Делать нечего, у мужика Матвея я остановился. Благодушный мужик.

— Вот обрадуется Митя, когда меня узнает,— говорю я, сидя за ужином у Матвея.— Вы непременно скажите Дмитрию, когда он придет, хотя бы ночью. Он ночью ко мне прибежит.

— Хорошо, хорошо,— говорил добродушный Матвей,— сегодня же вечером скажу ему, я на ночь пойду рыбачить, спущусь на реку, там увижу его и скажу.

Вместе с солнцем проснулся я и побежал к старосте Дмитрию, бывшему сказочнику Мите. Вхожу на крыльцо, в сени, в жилую комнату. Баба стряпает у печки, ячменные пироги в жаркую печь кладет, а под полатями какой-то с жидкой бородою мужик обувается.

— Здравствуйте, Дмитрий,— догадываюсь я, что это он.— Вспомнили ли сына резчика, которого дивными сказками утешали в былое время?

Дмитрий оставался без движения, он продолжал натягивать свой сапог на левую ногу.

— Узнал,— наконец сказал он, надевши сапог и на правую ногу, не вставая и не думая идти ко мне навстречу.

— Знаешь ли теперь ты сказки, Дмитрий, я записал бы их, и дети наши и внуки прочитали бы с удовольствием.

— Какие сказки?

— Да какие в детстве ты мне рассказывал.

— Я был в военной службе и забыл все прежние сказки, а новых не знаю. Нет, теперь я этим не занимаюсь,— равнодушно и спокойно говорил он, сидя на лавочке и все еще налаживая сапоги на ногах — не то они жали ему ноги, не то не совсем вошли.

А баба его возилась около печки, только изредка поглядывая на меня быстрым взглядом. Я сел на лавку недалеко от икон.

— Так ты служил в военной службе, Дмитрий? В каком же городе или в местечке?

В ответ на это он указал мне пальцем на стену. На стене был нарисован большой пароход.

— Вот на этом судне. Пять лет служил,— сказал он. Речь наша не завязывалась.

Я был озадачен его холодом. Он же был, по-видимому, к моему появлению равнодушен.

— Ты нынче церковный староста.

— Да избрали, мирское дело.

Через некоторое время мы пошли с ним в часовенку. Иконостас здесь на зеленом фоне, все бедно, убого в холодной часовенке.

Дмитрий спокойно и не торопясь шагал от иконы к иконе, зажигал лампаду, поправлял очень усердно пани-кадилы, говорил с мужиками—что тут неладно, что там поправить нужно.

Из часовенки спустился я к реке посмотреть на матушек — старых лиственниц. Захотелось мне и пожевать сладкой смолы их.

Матвей встретился на берегу. Лицо и руки, и грудь — все было покрыто саками (сетями). Он всю ночь рыбачил на озере.

— Вот эти лиственницы,— сказал он,— здесь бегал ты в детстве. А боек же был! Бывало, поднимаешься на самое высокое дерево да язык и показываешь нам. А теперь вишь какой кроткий стал, вот что значит переменился человек-то. О, как иной переменится!

Да, дивные лиственницы, до облаков подняли они свои зеленые головы, Все те же, величавые, рисующие узоры на синем небе своими ветвями, как и прежде.

Живите же на благо и украшение деревни Эжол!

Меж тем мужики одни спускались по горе мимо озими, другие поднимались с реки на гору...

— Это что же, Матвей?

— У нас всегда-то так. Одни в дом, другие из дому, одни с реки значит, другие на лодку. Мы рыболовы, рекой питаемся, матушкой рекой, она — наша кормилица. Не столько хлеба, сколько рыбы у нас.

Вот каков Эжол!

Эх, Эжол, мал ты, ты раньше больше и светлее казался мне, и гора была выше и ярким солнцем озарена, и чудесно было все в тебе, ну что ж, по-своему хорош ты и теперь. Действительность, сколь ни плоха, она мудрее наших мечтаний.

*   *   *

Примечание. Автор К.Ф.Жаков. Впервые опубликовано в книге "На севере в поисках за Памом Бурмортом", С-Петербург, 1905, стр.12-17. Текст адаптирован, публикуется по изданию "Под шум северного ветра", Сыктывкар, 1990.