Обряды и поверья, связанные с рождением ребенка у куединских удмуртов · А.В.Черных (Пермь)

Объект настоящего исследования – обряды и поверья, связанные с рождением ребенка, записанные в ходе полевых экспедиций Пермского государственного университета и Пермского областного краеведческого музея в 1992–1995 у удмуртов–язычников в Куединском районе Пермской области.

Рассматривая структуру родильной обрядности куединских удмуртов, можно выделить в ней несколько крупных блоков. Во–первых, дородовые запреты и обереги беременной, во–вторых, действия и обряды, совершаемые во время родов и непосредственно после них, и в–третьих, послеродовые обряды, запреты и обереги роженицы и новорожденного. Такое разделение системы обрядов и поверий основывается, как нам кажется, на особом отношении к ребенку и его матери в каждый из периодов. Это связано с отношением матери и ребенка к миру освоенного, миру человека. Можно предположить, что в контексте традиционных представлении, ребенок проходит путь включения его в мир живых. Если у беременной получался выкидыш, его хоронили в особом месте и имени не давали. Иное отношение существовало к мертворожденному, но рожденному в срок, его нарекали Веником, Метелкой, Вилами, т.е. нечеловеческим именем и хоронили на кладбище. Младенца, умершего после имянаречения, т.е. уже прошедшего определенные этапы включения его в мир человека, хоронили как обычного покойника. Роженица проходила также несколько этапов, когда происходило изменение ее отношений с миром человеческого (человеческое –нечеловеческое – человеческое).

Органически связаны с родильной обрядностью приемы лечения новорожденного и действия, выполнявшиеся с целью будущего чадородия семьи. Такая структура обрядов, связанных с рождением ребенка, встречается у многих финно–угорских народов1.

Представления о младенце как существе иного мира, мира неживых, отразилось в поверии о появлении детей. Объясняя детям деторождение в иносказательной форме, связывали его с колодцем, родником: поясняя, "что ребенка зачерпнули в колодце". С водной стихией у удмуртов были связаны представления об ином, загробном мире2. В погребальном ритуале удмуртов, в частности куединских, можно выявить представления, связанные с водой, рекой: воду для обмывания покойника брали с реки. Кладбища в удмуртских деревнях располагались, как правило, в нижнем течении реки, в то время как рождение связывалось с подземными водами и верхним течением реки.

В период беременности поведение женщин строго регламентировалось. Существовала разветвленная система запретов и оберегов женщин в это время. Невыполнение запретов влекло за собой смерть, болезнь ребенка и его матери. Часть предписаний поведения направлены на то, чтобы оградить мать будущего ребенка от немотивированных контактов с иным миром, со смертью. С этим, видимо, связаны запреты беременным посещать кладбища, присутствовать на похоронах, ходить на место, где режут скот.

Другие запреты, как, например, обязательное ношение беременной головного убора, фартука, булавки, что всегда особо оговаривалось, можно трактовать как стремление особо выразить принадлежность беременной миру человека. В то время как непосредственно во время родов, наоборот, следует расплетать косу, развязывать все узлы. Аналогии подобных действий можно проследить в погребальной обрядности: пока покойник находился в доме, деревне, руки и ноги его были связаны нитками; в могиле эти нитки развязывали.

Третья группа запретов основывалась на симпатической магии и была направлена на защиту матери от тяжелых родов и рождения неполноценного ребенка. Беременным не разрешалось убивать мышей, лягушек, воровать цветы, чтобы у ребенка не было родимых пятен, а также преступать через коромысло, конскую дугу, оглоблю, веревку, чтобы не было тяжелых родов, шишек и кривых ног у новорожденного. Часть запретов распространялась и на отца: ему не разрешалось резать скот, убивать мелких зверей, и даже охотиться, так как от этого у ребенка будет заячья губа (если он убьет зайца). Будущая мать не должна была говорить о чем–то плохом, ибо в этом случае ребенок мог родиться больным. И наоборот, для того чтобы заложить в ребенке некоторые положительные качества, матери необходимо было посмотреть на понравившегося ей человека.

С этой группой запретов перекликаются и магические действия, выполнявшиеся во время зачатия. Чтобы родился мальчик, во время полового акта под кровать клали топор, а девочка – платок.

Для определения пола существовали особые приметы и действия: если у беременной был острый живот – мог родиться мальчик, тупой – девочка; мальчик в утробе матери лежит с правой стороны, а девочка – с левой; мальчика вынашивают дольше, чем девочку. Гадали, если вода в ложке на морозе застынет горкой – будет мальчик, ровно – девочка.

Текст роженицы в предродовое время изменяется. "Роженица лишается последних знаков ее принадлежности к сфере культуры"3.

Роженица расплетает косу, снимает фартук. Окончательная изоляция родильницы происходила в момент родов, которые проходили, как правило, в бане. Если рожали в избе, то всех домашних просили уйти.

Символическое открытие (закрытие пространственной границы между мирами) также прослеживается в обрядах и представлениях родильного цикла в предписаниях облегчения родов. Такое закрывание замка предохраняло от выкидыша, задерживало роды. И наоборот, открытие замков, окон, дверей, ворот, сундуков способствовало легким родам.

Помогала при родах бабушка–повитуха или старшая родственница. После родов родильница дарила ей платок, фартук или отрез материала.

После родов актуальными были приметы, по которым определяли будет или нет жить ребенок: если нет слезничка, отсутствуют морщинки на сгибе локтя, пятка не выступает за линию ноги, если младенец тяжелый такой новорожденный не жилец.

Новорожденный и его мать сохраняли связь с потусторонним миром, так как в этот период "стратегия поведения участников ритуала определяется двумя целями: 1) укрепление границы между чужим и своим, 2) включение матери и ребенка в социальную структуру коллектива"4.

Сорок дней роженица считалась нечистой. В этот период ей не разрешалось доить корову, брать в руки иголку, ходить босиком. Мужу запрещалось спать с женой, брать ребенка на руки.

По той же причине не разрешалось сорок дней оставлять ребенка одного. Если же его все–таки оставляли, то клали под его подушку что–то железное; на руки младенцу привязывали серебро, а к одежде пришивали монеты. На месте родов обязательно забивали железный гвоздь, чтобы Шайтан не занял его. Эти действия, как кажется автору, направлены были на то, чтобы закрепить ребенка в мире человека, которому он принадлежит еще не полностью, поэтому многие родильные и похоронные действия противоположны. В могилу с покойником не разрешалось класть железные предметы, забивать в сруб гвозди, надевать на покойника серебряные украшения. Ребенку на запястье красной ниткой привязывали монетку (покойнику руки и ноги также привязывали красными нитками, которые развязывались в могиле, и причем на покойнике, узел завязывали наотмашь). В этот период существовала опасность подмены ребенка Шайтаном, поэтому младенца в бане не оставляли одного и не спускали с рук.

Вовлечение новорожденного и его матери в социум маркировалось специальными обрядами. В первые дни после рождения ребенка таковыми можно считать посещение роженицы родственниками и соседями, которые приносили с собой стряпню и обязательно смотрели на ребенка. В первые же дни роженицу заставляли мыть грязную посуду, чтобы она не забыла своей женской работы.

Обычай принимать ребенка в старую одежду (в мужскую – мальчика, и в женскую – девочку) связан, возможно, также со стремлением очеловечить его, так как, по представлениям удмуртов, недоношенная одежда считалась неосвоенной и ее надевать разрешалось только после стирки.

В действиях, связанных с пуповиной, можно увидеть стремление заложить в ребенка существующие общественные идеалы. Через пуповину, которая сохраняла связь с иным миром, можно было влиять на судьбу ребенка. Пуповину мальчика старались поместить на конюшне, чтобы он стал хорошим хозяином, девочки – на веретене, прялке, чтобы она стала рукодельницей или между бревнами дома, чтобы она стала хорошей хозяйкой. Если в семье хотели, чтобы дочь или сын стали грамотными, были учителями – пуповину клали в книгу. Следили, чтобы пуповина случайно не попала в карман, а то ребенок мог вырасти вором.

Такие же действия приписывались рубашке ("шортдэрему"). Ее сушили, зашивали в тряпочку и носили на шее или пришивали к украшению – в этом случае она защищала от несправедливого суда, от сглаза.

Принимали ребенка в рубаху отца, чтобы он был работящим, или первый раз старались запеленать в подол от рубахи понравившегося человека, чтобы ребенок был на него похож.

Обрядом, равнозначным церковному крещению, у куединских удмуртов являлась языческая молитва и действия при имянаречении, которые происходили на второй–третий день после рождения. Ребенка мыли в бане. Варили молельную кашу и старший в семье молился во дворе дома с этой кашей и маслом в руках. Дома ребенку мазали маслом губы, а кашу ели все члены семьи. Такие трапезы с молитвой устраивались во время всех обрядов семейного цикла, кроме похорон. Основное содержание молитв, произносимых в этих случаях, – просьбы к Богам о благополучном будущем.

Вовлечение ребенка в деревенскую общину происходило во время праздника по случаю рождения ребенка "бебей туй". В один из дней родители собирали родственников и соседей, которые приносили с собой подарки новорожденному. Название обряда "бебей туй" (свадьба ребенка) заимствовано у башкир. Старожилы вспоминают, что раньше такого сборища не устраивали.

Время рождения ребенка определялось по проводившимся в этот период хозяйственным работам или праздникам. Если дочь родилась во время уборки, ее могли назвать Кырбике (в поле родилась), мальчика, родившегося во время сабантуя, называли Туйка. Имянаречение выступает важным этапом перехода младенца в мир освоенного, создает отношение к нему как к своему. Еще раз отметим, что при выкидыше, рождении недоношенного мертвого ребенка, его хоронили в особом месте – "нимтэмшай" – кладбище безымянных, в котором хоронили также чужих, неизвестных общине людей, умерших в деревне, например, нищих, цыган. Имя такому младенцу не давали. На это место старались не наступать, считалось, что от этого будут болеть ноги, упоминали о нем иносказательно.

Существует поверье, что имена, которыми нарекают младенцев, приходят от предков, поэтому безымянного младенца следует, видимо, рассматривать как существо иного мира, к которому не пришло имя. Можно предположить, что с именем связаны и представления о душе новорожденного. Если женщина, родившая без мужа, закапывала ребенка, не дав ему имени, такое захоронение также называли "нимтэмшай".

Мертворожденного, но рожденного в срок, наоборот, запрещалось хоронить без имени. Поэтому ему давали нечеловеческое имя (по названию предметов окружающего мира). В загробном мире младенцы первыми выходили встречать умерших родственников.

Имена обладали особой магической силой. Так если в семье умирали дети, очередного ребенка старались назвать Ульмас (башк. –не умрет), Темирхан (башк.: железо).

Связь новорожденного с иным миром, его переходное состояние проявляется также в представлениях, связанных со способами лечения младенцев. С одной стороны, системой оберегов и запретов его закрепляют в мире человека, а с другой, в случае болезни ребенка, отклонений от нормального развития, предпринимаются магические меры лечения, направленные на его вторичное рождение.

Для того, чтобы оградить ребенка от подмены Шайтаном, в люльку с младенцем клали железный предмет. В случае подмены производили его символическую замену. Обряд перемены происходил в бане, как и роды. В ней ребенка оставляли одного, закрывали двери, а через некоторое время шли забирать и при этом говорили: "Я беру своего ребенка, твоего мне не надо, ты своего забрал". Сама процедура обмена связана с переходным временем: в момент, когда садилось солнце. Свидетельством нового рождения служит и смена белья. Белье, в которое был завернут ребенок, оставляли в бане, а на малыша надевали другое, принесенное с собой. Подмененного ребенка, положенного под корыто, "рубили" топором.

Перемена имени расценивается также как замена неполноценного ребенка на здорового. Имя меняли при болезни ребенка, постоянном плаче и при появлении родимых пятен. В таком случае считалось, что ребенку "не нравится имя". Этот обряд происходил также в бане: на каменку лили воду и говорили: "Старым именем больше не будем называть", и после этого давали новое имя. Новое имя старались дать со словом "мен", например, Меныыль, Менсима, Менсара. Новым именем как бы утверждали новое рождение. Смысл слова "мен" связан с понятиями рождаться, появиться.

В случае, если в семье не заводились дети, часто рождались мертвые, производили символическую замену матери. В таких случаях рожденного ребенка посвящали многодетной матери.

Большое число предписаний должно было помочь избавиться от сглаза. Прежде всего от пришедших посмотреть ребенка требовали исполнения следующих действий: их просили вымыть руки, дотронуться до печи, младенцу мазали лоб сажей. Снять сглаз помогала вода, снятая с запотевшего окна, и вода, которой вымыли окна, двери. Очистительные свойства, таким образом, предписывались воде, полученной из наиболее открытых для иного мира зон (окна, двери). С "переходным" пространством связан и обычай, запрещающий заносить в двери ребенка, выпавшего в окно, невыполнение предписания влекло за собой болезнь ребенка, то есть практически его подмену. Второй тип лечения сглаза соотносится с представлениями, основанными на магии контакта. Если узнавали, кто сглазил ребенка, шли к тому человеку, просили у него лоскуток одежды, этот лоскут сжигали и дымом окуривали больного. Могли попросить слюни этого человека, которые затем растворяли в воде, а водой умывали ребенка.

Болезнь "куинь лул" (в трех местах дышит) объясняли появлением у ребенка трех душ. Лечить ее могла только женщина, родившая двойню. Она водила скалкой по животу и произносила: "Две души убиваю, одну оставляю".

Таким образом, родильная обрядность куединских удмуртов, которая продолжает бытовать и в настоящее время, сохранила архаичные черты, связанные с языческим мировоззрением. Эти обряды и поверья органически вписываются в систему традиционных представлений, находят параллели в других обрядах семейного цикла.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ
1. Сурхаско Ю. Семейные обряды и верования карел, к.ХIХ–н.ХХ вв. –Л., 1985;  Молотова Т.Л. Родильные обряды марийцев/Полевые материалы марийской этнографической экспедиции 80–х гг. –Йошкар–Ола, 1993. –С.85–94;  Семенов В.А. Традиционная семейная обрядность народов Европейского Севера. –СПб., 1992;  Федянович Т.П. Мордовские народные обряды, связанные с рождением ребенка, К.ХIХ – 70–е гг.ХХ вв.//Советская этнография. –1979. #2. –С.79–86.
2. Владыкин В.Е. Религиозно–мифологическая картина мира удмуртов. –Ижевск, 1994.–С.75.
3. Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре. –СПб., 1993. –С.92.
4. Там же. –С.95. Символическую замену больного ребенка, в частности у марийцев, производили продавая его в окно. Молотова Т.Л. Указ. соч.–С.91.

См. также др.статьи в разделе Этнография.