Зырянский Фауст, автор С.Белоконь, продолжение

Продолжение статьи "Зырянский Фауст", автор С.Белоконь.

*   *   *

В 1907 году министерством земледелия была организована так называемая Печорская экспедиция для исследования земель и природных богатств Вологодской губернии. Таково было официальное назначение экспедиции. Жаков, тогда еще начинающий ученый, принял участие в ней как северянин.

Деятельность экспедиции удивила его. Он заметил, что прямой своей задачей экспедиция будто и не интересовалась. Вместо изыскания природных богатств она занималась поисками земель, пригодных для земледелия, скотоводства, то есть в конечном счете для заселения.

Во время поездки на Север в следующем году сомнения, закравшиеся в душу Каллистрата Жакова, окончательно упрочились. Вот что он обнаружил.

Оказалось, что прибалтийские бароны, помещики, всегда игравшие видную роль в делах дореволюционной России, благодаря своим связям и влиянию при дворе решили переселить "бунтовщиков"-латышей из Лифляндской и Курляндской губерний на Север, в Вологодскую губернию. Мотивом для этого должно было служить революционное движение латышского народа в 1905 году. Для успеха дела бароны должны были иметь на руках готовый колонизационный план, который надлежащим образом могло выработать только министерство земледелия. На место выселенных латышей бароны предполагали поселить немецких колонистов. Таким образом, им удалось бы осуществить свою заветную цель — до конца онемечить Прибалтику.

Узнав все это, Жаков взбунтовался. В далеко идущих планах немецких прибалтийских помещиков он увидел обоюдную опасность — как для латышей, так и для его соплеменников. Жаков обратился в Академию наук, где нашел сочувствие. Академия согласилась с его доводами и послала в Государственную думу докладную записку с раскрытием коварных замыслов, — Дума отказала Печорской экспедиции в отпуске дальнейших средств. Этим замыслы немецких баронов были пресечены46.

К.Ф.Жаков занимался проблемой этнографической территории коми. 23 февраля 1908 г. он обратился с докладной запиской в историко-филологический факультет Петербургского университета: «Моя поездка в 1907 г. летом, — писал он, — вызвала ряд вопросов, решение которых имеет некоторое научное значение. Если начиная с Порога до Усть-Цыльмы по Печоре живут зыряне (а на карте 1875 г. указаны на этом месте русские), то, след (овательно), или русские опермились в этой местности, или были какие-либо передвижения в последние 30 лет. Эти же соображения возбуждают вопрос антропологического характера, в какой мере зыряне финны (антропологически), или они русско-финны»47.

15 марта 1908 г. ректор университета запросил у попечителя Петербургского университета разрешение «выдать магистранту по кафедре сравнительного языкознания К.Ф.Жакову на поездку в область рек Печоры и Ижмы для изучения быта и поэзии зырян пособие 50 рублей из специальных средств университета»48.

В результате исследований, проведенных на месте, Жаков полностью опроверг ошибочные показания старой этнографической карты Риттиха, написал труды «К вопросу о составе населения в восточной части Вологодской губернии» (Спб, 1908)49, «Историко-статистический очерк зырянского населения»50 и др.

К.Ф.Жаков ревностно изучал фольклор северных народов, собирал их предания и сказки. Одним из первых фольклористов, записывая песни, он использовал граммофон51.

Важной заслугой Жакова следует считать и то, что он первым обратил внимание общественности на произведения И.А.Куратова. Делая доклад о соотношении японского и самоедского языков к угро-финским, в частности к языку коми, он сказал, что стихи зырянского поэта, обнаруженные им в с. Визеньги Усть-Сысольского уезда, представляют большой интерес52. Напоминал он и о забытых Клочкове, Лыткине, Гугове. «Ни зыряне, ни русские не знают их», — сетовал Жаков53.

Рассматривая свой народ во всеевропейском историческом и культурном контексте, Жаков высказал предположение, что самодеятельность «новых» народов может послужить резервом для оздоровления «уставших» народов Запада54. Как некогда А.Бобровский, автор драмы «Конкуренция», Жаков мечтал о развитии «третьей литературы» — не лубочной и не интеллигентской, а подлинно народной. По его мысли, эта литература выразила бы, «как увядает, как борется свежий человек, попавший в центр (буржуазной) культуры. По нашему мнению, это — литература грядущего, писательство о гибели и торжестве» человека, не испорченного этой извращенной культурой, вступившего в смертельную борьбу с ее ложными сторонами55.

Он обращался мыслью к своим соотчичам: «А тем из северян, кто будет писать повести и рассказы, увлеченный моим или другим примером, скажу я следующее. Прежде всего, нужно учиться. Кончить университет обязательно. Затем принять все меры, если возможно, быть ученым и лектором, ибо это самые независимые люди. Быть просто писателем — тоже большое несчастье. Между литераторами клевета, зависть, погоня за славой, бедность, гонение, за исключением некоторых счастливцев. По заказу писать последнее дело. Писать нужно от избытка чувств и мыслей. Карьеру нужно строить не на писательстве, не на науке, а на ремеслах. Кроме того, прибавлю, что писатель должен быть пропитан великими классиками. Боже мой! Чему может научить Гомер! Если читать его на протяжении всей жизни. Или Сервантес, или светозарный Ариосто!»56.

Огромное значение К.Ф.Жаков придавал единению на почве науки и философии. Так и называется одна из его работ, с которой он выступил в 1909 году57. Тогда же, 14 мая, на заседании «Общества взаимности славянских ученых» под председательством акад. Бехтерева он выступил с речью58.

Тесные связи поддерживал Жаков с Украиной. Здесь в 1896—1899 годах он учился, причем этот период оставил по себе очень глубокий след в его душе и мировоззрении. С Киева начинает Жаков, излагая историю лимитизма59. К нему он возвращался впоследствии в своей прозе60 и всегда продолжал ее любить: «Киев! краса городов русских, неужели суждено было мне, мрачному северянину, взглянуть на светлые твои холмы, (...) удивляться разнообразию твоей архитектуры, где нашел я все переходы от малорусских хат на окраинах города до дворцов, украшенных всеми богами и дьяволами всех времен и народов (...). Не передать мне моих настроений, пережитых там, где я стал впервые поэтом и лил тихие слезы, идя по улицам, глядя на киевлян (...)». И чуть ниже: «О Киев, Киев! лучшие годы мои, годы художественного подъема и веры в себя — зачем так быстро прошли вы!»61.

Одним из учеников Жакова был лидер украинского футуризма Михайль Семенко, написавший популярное изложение теории лимитизма в виде отдельной книги (в свет не вышла)62.

Вокруг Жакова всегда собиралась молодежь. Ученый много думал и писал о воспитании человека. В одной из его рукописей можно прочесть: «У осетин человек до пятидесяти лет не имеет прав выступать перед народным собранием. Он считается человеком незрелого ума. Нынешние дети с 5 лет уже изучают грамматику и арифметику, уже ведают скорбь жизни. У них уже нет мечты небесной»63. Жаков считал, что краткое детство губительно для гениев, потому что гении живут его впечатлениями. А газета «Голос Приуралья» сохранила такую его мысль: «Иногда для того, чтобы погиб поэт, достаточно, когда в младенчестве над его колыбелью нянька не поет песен ...»64

Об одном из своих персонажей (Нялае) Жаков писал, будто о себе: «Он был вне установлений жизни и ее законов, не вмещаясь ни в какие нормы»65. Зная уже немного об этом удивительном человеке, читатель вправе предположить, что его собственный метод преподавания был вполне оригинален. И это действительно так.

Едва ли рисуясь, Жаков рассказывал: «Кареев, Серебренников и Лазурский спрашивали меня на совете: «По каким курсам вы экзаменуете студентов?» — «По своим», — ответил я. Они всплеснули руками. (...)
— Ведь ваши курсы не утверждены министерством.
— В этом они не нуждаются. Я не могу ходить по вопросам философии и логики в канцелярию министерства. У них в канцелярии задачи иные, а не поучать философов.

Всплеснули опять руками Кареев и Серебренников, оставив меня в покое, видя, что я безнадежен по части карьерности и практики жизни. А я думал о том, как согласить аритмологию с алгеброю логики и с учением о тенденциях»66.

За всем этим угадывается лукавинка провинциала, охотно декларирующего свою наивность, чтоб удобнее спрятаться от суровых правил, по которым, увы, приходилось как-то жить. Но искренне, полными негодования словами изобличал он современную ему гимназическую систему, популяризируя педагогические идеи А.С.Черняева: «Мы говорим всегда на основании учебников, написанных на Западе, и отвыкаем что-либо видеть своими глазами и слышать своими ушами. Мы как раз идем в направлении, обратном великому изречению Сократа: «Познай самого себя». Мы следуем изречению: «Знай все, кроме себя». Это невольное лицемерие с юных лет создает слабость характера».

«Мы не знаем истории своей культуры, ни истории философии, ни истории быта. (...) Изучается ли в низших и в средних школах, — спрашивал Жаков, — флора и фауна своего уезда, топография местности, богатства края, этнографические особенности того уголка, где находится та или иная школа? Нет. Во всех школах мы изучаем или древний мир греко-римлян, или запад. (...) Вот почему видим мы в жизни нашей такое обилие Рудиных, Тентетниковых, Базаровых, Раскольниковых и Карамазовых. (...) С одной стороны, невежественные самородки, самобытники, с другой стороны, ученые, которых не знает народ»67.

Другую причину слабости характера молодежи Жаков усматривал в подборе школьной лектуры. Изучаемая в гимназиях литература, утверждал он, дает только лишь образцы неудачников, а жизнеописания сильных людей мы не изучаем. «Необходимо изучать биографию сильных, великих людей»68.

Тон лекций, которые К.Ф.Жаков читал в Психоневрологическом институте и, собственно, в любой другой аудитории, «был поучительный». Он убедительно поучал своих слушателей, иногда превращаясь из преподавателя логики в сильного проповедника-моралиста и учителя истины»69.

Жаков не терпел, когда на экзаменах студенты рассказывали, что они заучили, вместо того, чтоб показать, как они научились сами мыслить: «Иной припоминал взгляды старого Аристотеля, которому не дают люди мирно спать столько уже времени, ибо люди не привыкли думать от первого своего лица, а начинают с того, как кто-то где-то думал ... Это основной тип учености ... Самый высший ученый тот, который не сказал ни одного своего слова, даже не обмолвился, пережив мысли безответственных, мирно спящих, древних людей ...»70.

Разрабатывая теорию прогресса в науке, К.Ф.Жаков не мог не задуматься о будущем людей. Он выстрадал мечту о светлом грядущем. В речи на открытии психологической секции Психоневрологического института он сказал: «Идеальная, грядущая социальная община не иллюзия, ее пришествие гарантировано общей эволюцией мира и деятельностью людей, этих фокусов солнечной и земной энергии. (...) Кончим свою речь нашим удивлением пред грядущим человеком, который будет продолжением прошлого и развитием настоящего, но будет прекраснее всех бывших до него людей, — нашим пожеланием, чтобы никогда мы не забывали идеала еще «неродившегося», в котором назначение земли и творческого начала природы, который в нас и мы в нем. (...) Мы не можем противостоять поднимающей нас волне, идущей по законам ритмической, вселенской эволюции!»71

В архиве Психоневрологического института ленинградский исследователь А.В.Шабунин выявил донесение градоначальника, генерал-майора Драчевского попечителю учебного округа от 4 января 1913 г. В донесении говорится, что «из числа профессоров Психоневрологического института особенно выделяются своим левым направлением профессор социологии Де-Роберти, Тарле и заведующий студентами Жаков72.

За квартирой Жакова было установлено наблюдение. 2 июля 1914 г. в Особом журнале совета министров появилась запись о «состоявшихся в 1912 и 1913 годах на квартире заведующего студенческими делами института профессора Жакова систематических собраниях учащейся молодежи из разных учебных заведений столицы для чтения якобы научных лекций, но на деле — для обсуждения политического свойства вопросов»73.

Когда осенью 1915 года совет института принял решение отстранить Жакова от должности заведующего студенческими делами, студенты возмутились таким решением. 16 декабря они поднесли Жакову адрес, в котором говорилось: «Наш учитель, наш друг и товарищ! В черную годину лихолетья и реакции, накладывающей свою тяжелую руку на всякую творческую идею, Вы шли прямой дорогой (...) и всемерно содействовали росту нашей самодеятельности»74. Под адресом стояло 400 подписей. Так дружно поддержало любимого учителя и друга левое студенчество.

В апреле 1917 г., получив по болезни отпуск, Жаков выехал вместе со студенткой, ставшей его женою, на хутор ее отца на границе Латвии и Эстонии близ города Валки. Изредка читал лекции в зале Юрьевского учительского института. Вокруг него сразу составился «Кружок латышских офицеров — слушателей лекций профессора К.Ф.Жакова в Юрьеве».

В том же 1917 году этот кружок выпустил его брошюру о воспитании, отразившую его восторженное отношение к революции: «В наши дни, когда находимся мы на дне эволюционной волны, когда старое разрушается, нужно созидать новое во всех областях воспитания и преподавания.
Этим призывом идти навстречу народным массам я и кончаю эту лекцию.
Все, что мы знаем, мы должны передать народу.
Это наш долг!»75.

После установления Советской власти Жаков подал на конкурс в Тамбовский университет (избран профессором), Зырянский педагогический институт в Усть-Сысольске (также избран профессором). Он стал, однако, преподавателем Псковского педагогического института. В Петроград ученый уже не вернулся, так как занятия в Психоневрологическом институте были приостановлены. Крайне бедствуя, он осел в Прибалтике: жил в Тарту и Риге.

Сохранилось письмо руководства Вятского института народного образования от 13 ноября 1919 г., направленное им в Петроград, по адресу университета:

«Профессору Жакову Каллистрату Фалалеевичу.

С начала сего 1919—1920 учебного года при Вятском институте народного образования открыт краевой подотдел, в программу которого между прочим внесены предметы по заряноведению, как-то: история, этнография и язык коми. Подотдел уже начал функционировать. Читаются лекции по истории, этнографии и языкам мари и удморт. В числе студентов института ныне имеется и коми — 4 человека. В будущем предположено пригласить особых преподавателей по зыряноведению. А в нынешнем году советом института постановлено устроить чтение ряда эпизодических лекций по зыряноведению.

Совет института приглашает Вас, Каллистрат Фалалеевич, на 20 лекций по этнографии и истории зырян.

Если Вы найдете возможным прочитать нашим слушателям 20 часовых лекций по этнографии и истории зырян, то можете приехать в город Вятку по своему (по времени) усмотрению, когда Вам удобнее.

Совет института со своей стороны может возбудить пред учреждением, где Вы в настоящее время служите, особое ходатайство об освобождении Вас на время для поездки в город Вятку. Плата за чтение эпизодических лекций по ставке для Вятки по 250 рублей за часовую лекцию.

Совет просит Вас сообщить о своем решении.

Председатель правления (подпись).
Член правления (подпись).
Делопроизводитель (подпись)»76.

В Вятку был направлен ответ:

«В Вятский институт народного образования.

В ответ на отношение от 13-го сего ноября за #2124, Единый петроградский университет сообщает, что профессор Каллистрат Фалалеевич Жаков не служит в сем университете и что университет лишен возможности передать профессору Жакову присланное отношение Вятского института от 13-го сего же ноября за #2125, так как адрес профессора Жакова университету неизвестен»77.

Архивные материалы, воспоминания, в изобилии собранные внучкой Жакова Любовью Вадимовной, рассказывают о его жизни в это время. Оказывается, в Прибалтике Жакова разыскивало Вологодское общество изучения Северного края, и опять это письмо не дошло до него. На многочисленные обращения в различные культурно-просветительные учреждения буржуазной Эстонии и Латвии с просьбой разрешить ему чтение лекций он зачастую получал отказ. Некоторое время К.Ф.Жаков преподавал зырянский язык в Юрьевском университете, где у него был только один-единственный студент. Пришел голод. Дочь Жакова Райда Каллистратовна вспоминает: «Мы походили более на героев Максима Горького из пьесы «На дне», чем на детей живого, мыслящего профессора»78.

Вот его подлинное письмо Э.Гросвальду: «Я по утрам сижу без самовара. Не дают. (...) Кроме того, по утрам нет хлеба. Денег нет на папиросы. И вот просьба моя — нельзя ли по утрам у Вас пить чай и писать. Второе, нет ли у Вас 100 р.»79. Весь ужас положения, в котором он оказался, Жаков выразил в письме в редакцию «Последних известий» от 14 сентября 1921 г.: «Я считаю жизнь свою уже ликвидированною. Мне 55 лет. Я стар и болен. Неизъяснимая тоска сжимает душу мою, ибо погибло все вместе с родиной. (...) Вся моя жизнь — скорбь, но ничто не сравнится с печалью последних лет»80.

20 января 1926 года Жаков умер в Риге. Последние слова его были: «Где мои мысли?»81.

Так жил, мыслил и страдал Каллистрат Фалалеевич Жаков — зырянский Фауст и профессор философии.