Зырянский Фауст, автор С.Белоконь

Источник: Белоконь С.И. Зырянский Фауст. Даугава. Рига, 1988, #5, стр.112-124. С несущественными сокращениями.

*   *   *

В двенадцатилетнем возрасте, когда я гостил в Риге у сестры отца Марии, мне довелось встретить у нее пожилого бородатого человека. Тетя заставила меня познакомиться — это был знаменитый философ Жаков. Одну из своих трех комнат она отдала профессору, потому что старый ученый был болен и неухожен. Познакомились они в обществе лимитистов, где Мария Зариня слушала лекции профессора, а впоследствии она стала его секретаршей. С 1922 года общество размещалось на шестом этаже дома Алексеева (ныне ул. Горького, 57/59, кв. 23) в квартире владельца типографии (между прочим, Креслинь был членом правления общества лимитистов, а сын управляющего домами Алексеева в советское время стал директором ВЭФа!).

Комната профессора находилась слева от прихожей. Через открытую дверь была видна доска с мелками на подставке. Стоя у доски, Жаков писал на ней буквы и формулы.
— Разве он математик! — с удивлением спросил я у тетушки.
— И математик, и философ, и писатель, — ответила Мария. — Он создал свое философское направление — лимитизм. Им недавно Райнис интересовался. Просил передать поэму «Биармия».

Это все, что я в тот раз узнал об этом интересном человеке. К сожалению, двенадцатилетний мальчик мало что понимал в философии. Правда, тетушка Мария пыталась меня учить: пару раз брала с собой на лекции общества лимитистов, которые проходили в помещении начальной школы на улице Торню, где собиралось много слушателей. Жаков читал по-русски, Мария Зариня записывала текст лекции, затем переводила его на латышский, а хозяин квартиры Креслинь размножал его в своей типографии и после лекций отдавал всем интересующимся. Таким образом, общество собирало средства для аренды помещения. Мария Зариня получала зарплату как домашняя учительница. Жаков надеялся, что он получит работу в Латвийском университете, но руководство факультета не признавало этого философского направления. Профессору оставалось перебиваться случайными заработками, и до самой смерти он жил в Риге в очень стесненных обстоятельствах.

Маргер ЗАРИНЬШ.

Если проблема взаимодействия культур и дружбы народов остается остро актуальной и важной для дальнейшего конструирования культуры, не может забыться имя великого сына коми К.Ф.Жакова (1866—1926). Сама жизнь его наглядно и ярко показывает, каких вершин человеческого духа может достичь человек, не замыкающийся в провинциальном самодовольстве, а мыслящий широко и раскованно, чьи глаза открыты для достижений человеческой мысли.

Оригинальный мыслитель, писатель, этнолог, фольклорист и педагог, Каллистрат Фалалеевич Жаков родился в семье зырянского крестьянина. Вместе с украинским искусствоведом Данилом Щербаковским и историком Леонидом Беркутом учился на Украине, в Киевском университете1. Написал много книг интересной прозы2 (...) Довольно долго жил в Латвии, а также в Эстонии. Его поэму «Биармия» перевел на латышский язык Ян Райнис, приходивший вместе с Аспазией на его лекции3. В одном из некрологов Жакова отмечалось, что он «пользовался среди рижан безграничным уважением»4.

Произведения Жакова прочно вошли в сокровищницу культуры. В письме к Леониду Андрееву (1912) высокую оценку его творчества дал Горький: «Знаешь: есть интересный писатель Жаков, зырянин. Любопытнейшая фигура!..»5 А в письме к А.Н.Тихонову (1914): «Жаков был, оставил книги свои, 2-й и 3-й томы «Сквозь строй (жизни)», — это, батенька, тоже глубоко интересно, до жути!»6 Каждому очевидно, что человек, хоть одно произведение которого заслужило такие оценки высокого пролетарского писателя, не может не заслуживать и пристального внимания нынешних читателей и ученых.

Статьи о Жакове помещены в «Краткой литературной энциклопедии» (том 9), «Украинской советской энциклопедии» (том 3) и многих других изданиях. К сожалению, его творчество известно еще не столь широко, как следовало бы, хотя в его трудах так много нужного современному человеку. Те люди, кто ленив и нелюбопытен, конечно, могут прожить жизнь и без Жакова. Но без него они будут только много бедней и значительно скучнее.

Наследие Жакова — не только лишь глава в истории культуры. Его произведения и научные труды пронизывает острая мысль человека, далеко опередившего свое время, человека, действительно нужного потомкам. Но, видимо, самое ценное, что он оставил, — это сам его человеческий опыт. Он сам как тип личности. Как образ жизни и мышления.

Обратимся же к текстам, — этот метод применял и сам Жаков в своей педагогической деятельности. Вместо схоластических квази-литературоведческих упражнений на его уроках проводились классные чтения произведений великих авторов. На экзаменах выяснилось, что его ученики усвоили материал лучше и основательней.

«Друг мой! — писал Жаков ученику Э.Гросвальду. — Я происхожу из мифологической среды одаренных зырян»7. До десяти лет Жаков не видел книги. Придя в начальную школу, он заявил учительнице, что хочет «узнать вопросы и ответы: что есть дерево, что такое солнце? Чтобы и ответ был. Также молитвы по-зырянски хочу узнать»8. Путь к познанию давался ему нелегко. Он то делал большие успехи в системе измерений государственной российской культуры, то опять словно проваливался в лесное небытие, блуждая по деревням, работая чернорабочим, борясь с местными силачами. Тяга к знаниям вновь вела его в города, но познание мира шло вдвое медленнее, чем у всех. Жаков шел двумя разными путями: постигал европейскую культуру, читал Гегеля и Спенсера и — усваивал опыт жителей лесов. В результате получился интереснейший, очень цельный сплав крестьянского, очень зырянского недифференцированного мышления с огромной европейской эрудицией. В конце концов после тяжких лет отчаянной борьбы с жизнью (свою автобиографическую повесть он назвал «Сквозь строй жизни») он приехал на родину уже профессором философии.

Эту свою науку, а также логику, гносеологию Жаков любил страстно. Из философии выводил он, собственно, всю культуру: «Литература или поэзия каждого века, — утверждал он, — возникает на почве общего миросозерцания, а это миросозерцание определяется в значительной мере господствующими философскими течениями данной эпохи (...)»9. На вопрос же, чем занимается наука логика, он отвечал так: «Она разбирает принципы наук; она занимается очень простым делом: именно оправданием всякого знания, чтобы отличить истину от лжи (...)»10. Замечательное определение!

Его стремление к познанию поражало всех, это был главный нерв его существования. Этим он горел. В седьмом классе гимназии Жаков прочел кантовскую «Критику чистого разума», и идея непознаваемости мира так его потрясла, что он выпил раствор сулемы и только чудом не умер. «Кант был его роковым недугом, — вспоминал С.О.Грузенберг, — отравой, омрачавшей радости его научного творчества. «Нужно преодолеть Канта: это — яд для науки!» — не раз говорил он мне (...)»11.

Тягу к знанию Жаков пронес через всю жизнь, причем его юношеский напряженный максимализм никогда в нем не угасал. «Я ездил по лесам, — говорит он о более позднем периоде, — по инородцам, а сам думал все о бытии, о познании, о тенденциях. — Если я не узнаю сущности вещей, никто уже ее не узнает. У кого хватит терпения изучать все науки, все философии и думать ежедневно о сущности вещей. — Мужикам задавал вопросы. Те в ответ рассказывали мне, что в их местах был умный дьякон и все пил, и кончил белою горячкою, что умный священнический сын был и от дум с ума сошел, и запел в церкви во время службы песнь неподходящую. — Никто не мог мне помочь в начатом деле познания бытия»12. А о еще более позднем времени он рассказывал: «Хотя осенью 1916 года я был болен, но ежедневно писал сказки и думал о бытии и познании. Студенты приходили, брали мои рукописи и читали мои сказки и дневники. У меня не было тайн от людей. Все читали и видели раны души моей (...)»13.

Так жить мог только человек, не игравший в науку, не «занимавшийся» ею, а положивший для нее самую свою жизнь. В мятущейся душе этого неугомонного искателя истины, влюбленного в науку до полного самозабвения, было что-то фаустовское: тот же пытливый ум, то же отважное проникновение в сокровенные глубины бытия, та же неутомимая жажда «все познать, все изведать», те же сомнения в возможностях науки, та же скорбь и томление духа по «горним мирам». Для Жакова «проклятые вопросы» были не сухими академическими проблемами, — он дышал ими, скорбел о них, переживал «мировую трагедию» как личную, потрясающую драму. Так считали знавшие его люди14.

Испытания, выпавшие на его долю, не ожесточили Жакова. Он не держал зла на людей, причинивших ему несчастье. Оставаясь добрым человеком, он относился к невзгодам истинно философски. «В Вологде, — рассказывал он, — к этому времени перемерли все преследовавшие меня. Полицмейстер умер от солнечного удара, В. умер от болезни печени, несколько губернаторов переумерло, преосвященный был заключен в монастырь и т.д.»15. При всех невзгодах ему удавалось остаться оптимистом, он считал, что как бы то ни было — в конечном счете восторжествует справедливость. «Не каждый ли день звезды поднимаются с востока из-за моря и опускаются на западе, скрываяся за кругом земным?»16. Все будет, как нужно, — причем такая позиция не делала его человеком пассивным.

До самой смерти Жакову посчастливилось сохранить образ мышления лесного человека, воспринимающего мир синкретически, обобщенно — сразу во всем его целом, во всем богатстве составляющих его частей. Вот как он писал об университетском профессоре анатомии: «Раз принес он в спирте голубя со свернутой головой, и я ушел с лекции. Я говорил себе: «Стоит ли человеческое знание того, чтобы свертывать головы птицам (...)»17. Или вот о первой его публикации: «Тут я впервые в 35 лет увидел себя в печати и не думаю, что это поздно. Если бы люди серьезнее относились к печатному слову и не спешили наводнять книжный рынок мало обдуманными произведениями, лжи было бы меньше в жизни и прогресс подвигался бы скорее»18. Или — о его излюбленной лектуре: «В это время напал я на книгу Сервантеса «Дон Кихот Ламанчский» и читал ее 15 лет каждый день»19. Просто, не правда ли? Такая «наивность», от которой образованный европеец только руками разведет, осталась у него навсегда. И именно так умел он подходить к запутаннейшим научным вопросам. Однажды Жаков обронил, что «даже немцев» можно превзойти, если «представить все науки в простом виде»20.

Конечно, он имел условия для самовыражения. «В 1907 году, — рассказывает Жаков, — я избран был преподавателем в психоневрологический институт. Мне предложили читать логику и древнюю философию. Я, никого не слушаясь, как истинный самоед, стал читать свою философию и гносеологию»21. Но, к чести его будь сказано, желая сделать науку более популярной, Жаков, однако, никогда не пытался ее вульгаризовать. Он шутил: «Меня пугали со всех сторон и говорили: «Гараморт — чудак! Захотел познать сущность бытия. Гараморт — дилетант, он не знает последних математиков Испании. Он не знает всех гимнов Вед, составленных в Пенджабе. Гараморт не знает всех царей Пергамских. Гараморт не знает всех быков Китая. Гараморт не бывал у английских пэров, а хочет познать Бога. Гараморт не знает всех тонкостей в стихах Теренция. Гараморт не знает всех пятен на Луне». — О мужи почтенные, благодетели шара земного! Всех частностей знать нельзя, всех имен помнить невозможно, все холмы нельзя перечислить, но надо знать общие законы мировые. Типичные отношения в бытии. Основные свойства человека и общества. Знание есть знание общего. Знание не есть знание всех пятен на всех книгах»22.

Желая постичь науки осознанно, дойти до всего своим умом, Жаков не мог не входить в конфликт с учеными не мыслящими: «Я стал говорить математикам: «Бесконечно малое число — это тенденция. У вас нуль ничто. Но почему же 0 / 0 (нуль, деленный на нуль) дает число?» — «Ты математики не знаешь», — ответил мне профессор математики23. На это я ему возразил: «Вы немножко знаете математику, но основ ее совершенно не разумеете; вы знаете кой-какие формулы, но почему они возможны — это для вас темная ночь»24. И далее: «Сидя на советах профессоров, я видел, что они не понимают системы наук, не понимают тех возможностей, благодаря которым создались науки. Корней не знают они познавания, ни цели его высокой (...)»25.

При всей цельности и неминуемой при этом упрощенности мировосприятия в познании Жаков всегда оставался голоден и ненасытен. Осваивая высочайшие достижения европейской культуры, он показал, на что способен человек заинтересованный, крепко свое дело любящий. Когда в Петербурге издавали произведения Платона, Кнута Гамсуна, Леонида Андреева, — основательные предисловия к этим изданиям писал уже этот самый «Гараморт». За этнологическое исследование «О зырянах» ему была присуждена серебряная медаль Русского географического общества, а за работы в области математики и астрономии он был избран членом Парижского астрономического общества, философское толкование «Братьев Карамазовых», поэзия Аполлона и Диониса — все это он один как-то вмещал.

Глубокая эрудиция и популярная манера изложения — вот две основные приметы его интеллекта. «Моя крестьянская душа, — признавался он, — не может превратиться в «интеллигентскую». В науках я не любил деталей и анализа, в этом несчастье мое. В философии ищу я всемирных синтезов и Бога, и это идет вразрез с аналитическим течением мыслей современных философов. Я крестьянин, и вот погибаю. Здесь классовая борьба выразилась в глубинах своих»26.

Годы деятельности Жакова совпали с периодом тяжелого кризиса, который, вслед за реакцией в общественной жизни, переживала и философская наука. В трогательном этюде «Пустыня жизни земной» он писал об этой поре: «Потом Киев, Петербург ... Что ж? Или профессора-кропатели, зубрилы, или выкрики неучей: «Кант, Кант!» — Больше свету нет нигде. Мертвые люди, не видавшие воды живой! Потом стали твердить мне: «Йоги! Самоуглубление!» — Какое? Куда? В сон безнадежный, или отупение, или кокаин! — «Оккультисты!» — Какие? Где? (...) О боже! Какая пустыня жизнь земная!..»27.

О внедрившихся в науку торгашах и спекулянтах Жаков думал, вероятно, все время, ибо вот ход его мыслей в очерке о Киеве: «Долго пил я чай, о многом размышляя ... Напротив, на другой стороне улицы, вывеска «Евдокия Визенталь истребительница крыс, тараканов, блох и др.». — Умница какая. А вот нет такой, которая уничтожила бы крыс, тараканов и блох иного рода, живущих в горнице культуры... Или не надо никого истреблять, — умиротворял себя философ, — а оставить все для красоты»28. Заметим, кстати, что приведенный текст вывески, вероятно, подлинный. Очень похожее объявление известно из газетных реклам: «Моль, клопов, крыс и всех родов насекомых каждый может скоро истребить средствами Виталия Визенталь, Бол(ьшая) Васильковская, #76. Высылаю и наложенным платежом»29.

Полная неудовлетворенность современным ему состоянием философской науки привела Жакова к мысли, что нужно что-то делать. Мотто к его книге «Основы эволюционной теории познания» (Спб., 1912) стали слова «Философия должна быть глубоко преобразована. Конец временам, когда думали, что можно создать философию отдельно от наук о природе, а знание о природе независимо от постижения внутренних свойств человека».

Синкретизм мышления и основательные познания дали Жакову возможность создать оригинальное философское учение «лимитизм» — диалектическую теорию жизни и познания. Как признавал он сам, на его натурфилософские соображения о гомологичности явлений природы особенно большое влияние оказали мысли академика В.М.Бехтерева30 о единстве мира, его попытки сблизить физическое и психическое при помощи понятия «энергия» и «воля»31.

К главной идее своего учения Жаков пришел так. «Одни думают, — размышлял он, — что все, что видим мы и слышим и осязаем, есть только наше сновидение. Проснемся, — и нет ничего. Существующее же неизвестно и не будет никогда познано. Другие думают наоборот. Все звуки, все цвета, все наши думы — все существует так, как представляется, и мы, если хотите, все знаем.

«Долго обо всем этом думал я, лет 25. Даже отравился раз ядом, когда узнал, что сущность природы непознаваема.

«И вот лет 10 тому назад пришел я к мысли, что неверны оба мнения, выраженные выше. Мы отчасти знаем, отчасти не знаем. В этом прелесть и трагедия науки.

«То, что я вижу и слышу, и осязаю, — не совсем знание и не совсем незнание, оно в некоторой степени соответствует сущности. Мало того, наука и философия приближают нас все более и более к познанию сущности вещей.

«Вот к чему пришел я, и верю, и знаю, что это истина, хотя из-за этой истины должен был я уйти из университета и навсегда лишился карьеры; но моя карьера неважна, а важны идеи»32.

Своей теорией К.Ф.Жаков развил тот принцип прогресса в познании, который в общем виде высказал еще Гегель, считавший, что «познание катится вперед от содержания к содержанию. Прежде всего это поступательное движение характеризуется тем, что оно начинает с простых определенностей и что последующие определенности становятся все богаче и конкретнее»33. В «Философских тетрадях» В.И.Ленин дал следующую оценку данному высказыванию: «Этот отрывок очень недурно подводит своего рода итог тому, что такое диалектика»34.

К.Ф.Жаков развил идею Гегеля. По его мысли, развитие познания не беспредельно. Окружающая природа, а также наши представления и мысли — приближенная величина, пределом же является сущность вещей. «Наши ощущения, представления и в особенности понятия стремятся совпасть с вещами, как переменная величина стремится к своему пределу»35. По-латыни предел — limitus, поэтому слово «лимитизм» дословно означает «философия предела».

Как прореагировали на его теорию в ученой среде, с большим юмором рассказал сам ученый: «Товарищи философы указывали мне: «Мы можем тоже придумать философию свою». — «Придумайте! — отвечал я им. — Разве я вам мешаю?» — «Нет, мы держимся авторитетов». «Держитесь!» (...) А друг Челпанов советовал мне: «Свяжите себя с авторитетами Запада, иначе мы вас не признаем. Истина не важна. Важно «академическое изложение». Бобровников говорил: «На вас жилет не европейский, вас не примут». Винклер говорил: «Гараморт! Или умри, или победи». (...) «Не дави на людей своим лимитизмом, — говорил Бехтерев, — все рассердятся». «Пощади философов, — советовал Бодуэн-де-Куртене, — ищи авторитетов на западе». (...) «Он не будет профессором, пока я жив, — утверждал профессор философии А.И.Введенский, утешая своих учеников, и прибавлял: — Гараморт — неизбежное зло в философии». (...) Аничков, мой друг, поучал меня: «Неправильно идешь, — говорил он, — ты сначала докажи, что знаешь то, что другие знают, а потом свое говори». Я благодарил его за совет, а сам издал книжки «Понятие предела в математике» и «Роль гипотезы в науках и в философии»36.

С точки зрения своей теории ученый критиковал Эйнштейна: «При рассмотрении теории относительности Эйнштейна, — писал он, — нужно принять во внимание пространство и время как представления, как понятия и как бытие. У Эйнштейна же пространство и время рассматриваются только как понятия. Из относительного же знания материи, пространства и времени и других категорий мира не вытекает еще сама относительность этих категорий, если неизвестно то, по отношению к чему эти категории относительны, если неизвестны потенциальные пространство, время и материя»37. Предполагалось, что лимитизм необходимо синтезирует науки, искусства и даже религии. Латышский поэт Ф.Лацис свидетельствовал: «Философия К.Ф.Жакова подействовала на меня ошеломляюще, ибо она была и есть синтетическая, дающая объединяющее понятие о мироздании (...)»38. А в манифесте украинских кверо-футуристов, написанном поэтом Мих. Семенко, говорится: «Лимитивный кверо-футуризм Жакова синтезирует все предыдущее знание и вносит эволюционный принцип в познание»39. Среди последователей ученого существовала договоренность после его смерти поместить его забальзамированное тело в специальном храме лимитизма. Оттуда его теория должна была распространяться по всему свету40 ... Выработка проекта такого храма была поручена нескольким латышским художникам, в том числе Авотиню41.

Поскольку теория лимитизма глобальна и синтетична, Жаков был вполне последователен, формулируя «Правила жизни по лимитизму» (рукопись датирована 9 декабря 1920 года). Рассмотрим же их как прямой вывод из его теории. Вот первое правило: «Никому не вреди, а всем, сколько можешь, помогай». Второе: «Стыдись всего того, что ниже твоего человеческого достоинства». Третье: «Жалей все живущее, ибо все страдают, а более всего грешники»42. Десятое: «Избегай пуще всего тех, кто строит из голов человеческих лестницу, ведущую на трон. Противоборствуй всеми силами против этих людей»43. Под конец жизни он писал уже одними лишь тезисами, афоризмами, притчами, и надо сказать, что они производят впечатление мощное.

Взгляды такого пытливого ученого, писателя, мыслителя, каким был Жаков, не могли, конечно, всю жизнь оставаться одинаковыми, застывшими, раз навсегда данными. Эволюция его воззрений очень поучительна и нуждается в отдельном исследовании. Уже сейчас можно сказать, однако, что он беззаветно любил свой народ и был преданным его сыном. Живя постоянно в Петербурге, Жаков не забывал о нем ни на час. И если в то время о существовании малых народов Севера было что-то известно, то знали о них, может быть, главным образом потому, что жил такой Каллистрат Жаков, знали из его книг и статей, которые он публиковал в столичных журналах.

«Исстрадавшийся народ коми, — читаем мы в журнале «Коми Му», — в лице Каллистрата Фалалеевича Жакова выдвигает человека для постижения основных пружин и источников своего угнетения, для завоевания науки. — Нужно сказать, что эта основная цель Каллистратом Фалалеевичем Жаковым выполнена — он «сквозь строй» прошел от «первобытности» до самых основ научной мысли и тем самым пробил дорогу для следующих поколений коми. В этом его национальное и интернациональное значение»44.

Беспросветно тяжелой была жизнь народа коми в условиях царского режима. Когда Жаков думал и писал о своей родине, к его мыслям неизбежно примешивалась боль. Приезжая для этнографических и антропологических изучений, Жаков смотрел на все просветленными глазами философа, профессора, который видел и замечал то, с чем уже свыклись его земляки. Он видел их отсталость и забитость и скорбел о судьбах некогда великого народа в условиях дореволюционного времени.

С какой горечью писал Жаков о первых впечатлениях, вынесенных им из своих экспедиций! Когда он, одетый по-городскому незнакомец, появлялся в селении, это вызывало всеобщий интерес. В окнах показывались десятки удивленных, заинтересованных лиц, — «подходим, и лица исчезают», люди прячутся. Я, — рассказывает Жаков, — «вижу в окно Василия с густой, седой бородою, с морщинистым, волосатым лицом.
— Василий, а Василий?
— Его нет, — слышится голос с крыльца.
— Как же, я его вижу!
Василий в это время отошел от окна в глубь комнаты с моих глаз. Мы с писарем отошли прочь от него»45.

И вот для этих-то людей он и писал и жил.

См. продолжение статьи.